Книга Замужем за Горынычем. Второй сезон, страница 39 – Мариэль Сальвия

— С картофельной печатью, – сказал Кодекс сдавленно.

— Угу, – подтвердила Забава.

И тогда ворон наклонился к ней медленно, будто сверяясь с невидимым регламентом, и найдя в нём пункт «разрешено», коснулся её губ.

Поцелуй вышел тёплым и долгим, как сегодняшний закат, и немного сладким, потому что они пили чай с мёдом, а может, потому что мёд был здесь везде, даже в свете и в воздухе.

Когда они оторвались друг от друга, солнце уже ушло за липы, и на пасеку опустились синие сумерки. В траве застрекотал сверчок, а пчёлы стихли, разлетевшись по домам до рассвета.

— В протокол, – прошептала Забава, не открывая глаз.

— Занесено, – так же тихо ответил ей Кодекс.

А от трёхствольной липы на дальнем краю сада за двумя влюблёнными наблюдал маленький дух, сотканный из пчелиного гула и пыльцы. И если бы кто-нибудь умел читать выражения лиц столь древних существ, то заметил бы, что дух впервые за три года обрёл надежду.

* * *

В городе тем же вечером Горынские ужинали вдвоём, и в доме без привычных звонков Забавы и вечерних отчётов ворона было непривычно тихо.

— Странно без них, – признала Анастасия. – Двое суток, а я уже дважды ловила себя на заготовке аргументов для спора, который некому начать.

— А я поймал Ныча на том, что он испёк лишний противень «на всех» уже дома, – Горан кивнул на кухню, где стратегические запасы не помещались в хлебницу и успешно захватили подоконник. – Мы обросли, Настя. Семьёй, я имею в виду. Незаметно, так. Сначала ворон, потом ты вязла помощницу, затем домовой с брошюрами, теперь вон пасека какая-то на горизонте маячит с наставником…Вот кто у него там наставник? А? Я тысячу лет считал, что род – это то, что записано в родовой книге, что это в крови. А род, выходит, это те, по кому пусто, когда они на два дня уехали за нашим мёдом.

Анастасия глянула на мужа поверх чашки.

— Красиво излагаешь. К чему подводишь?

— К странице. – Горан больше не улыбался. – Я вот о чём думаю, Настя. Одиннадцать веков записей, и дыра ровно там, где ответ. Кто-то ведь не просто прочёл и скрыл. Кто-то решил, что этого не должен прочесть никто и никогда. Понимаешь разницу? Тайну хранят от чужих, а страницу рвут от своих. – муж повертел чашку. – И я пытаюсь понять, что должно быть написано о моей крови, чтобы своим этого знать было нельзя. И знаешь, что хуже всего? У меня выходит только два варианта. Либо там что-то стыдное. Либо что-то страшное. И я, хоть убей, не знаю, какой из вариантов предпочесть.

— Есть третий, – тихо сказала Анастасия. – Там может быть что-то опасное. Не стыдное и не страшное, а именно опасное. Как знание, которое, попади оно не в те руки… или не в то время…

Горан встал, обошёл стол и поцеловал жену в макушку. Этот жест, который у мужа означал высшую степень признания её правоты и который она не променяла бы ни на какие «блестяще, коллега».

— Вот поэтому в нашей семье юрист – ты, – сказал он. – Ладно. Ждём Палату, ждём матушку, ждём наших с мёдом. Пойду проверю замки.

* * *

В понедельник служебная машина агентства «Последний шанс» всё ещё стояла на пасеке.

Кодекс с утра заперся в доме с грамотами, чтобы «сверить формулы, каждое слово, ведь ошибки быть не должно». А Забава была изгнана из горницы за то, что «думала вслух слишком громко». Ведьмочка обижаться не стала и отправилась помогать Савелию Карловичу с ульями. Помощь вылилась в разговор, ради которого, как она потом подозревала, старик её и приманил.