Книга Замужем за Горынычем. Второй сезон, страница 42 – Мариэль Сальвия

* * *

И во вторник служебная машина агентства «Последний Шанс» всё ещё стояла на пасеке.

Связи не было, и Забава ещё ночью, как только солнце село, развела костёр, сидела у него и отправляла заветные желания мирозданию, отрывая белые лепестки у ромашки, чтобы дела в агентстве были лёгкие, чтобы свекровь так и не приехала, чтобы никто о них с Кодексом не переживал, чтобы Горынские устроили себе выходные и не заметили их отсутствия. Неожиданный отпуск можно ведь оформить и задним числом.

— И чтобы Бортень Мёдович, принял. Пожалуйста. Мне у вас очень нравится.

Забава не знала, как правильно разговаривать с духами, поэтому просто решила попросить.

Пламя костра было ровное-ровное, а дым белый-белый. И ведьмочка надеялась, что её услышали и поняли правильно.

Обряд назначили на рассвете во вторник, Савелий Карлович настоял.

«К хозяину идут по росе, до первого вылета, так деды делали». Забава подозревала, что половину «дедовских правил» старик сочинял на ходу, для сакральности момента, но спорить не стала.

Роса лежала на пасеке сплошным серебром. Кодекс шёл к трёхствольной липе в человеческом облике, но без жилета, в простой рубахе, которую откуда-то извлёк Старый ворон, и которая, судя по крою, помнила ещё того слётка с перебитым крылом, дожидаясь выросшего птенца всё это время в сундуке. В руках Кодекс нёс медный ковшик со свежей водой из здешнего колодца, единственный ритуальный реквизит, о назначении которого договор говорил ясно: «дабы слова, в воду сказанные, в земле остались».

Бортей Мёдович ждал у борти. За выходные дух не окреп, но и не истаял, висел в утреннем свете, чуть колеблясь, и смотрел, если это можно было назвать взглядом, внимательно и терпеливо, как смотрят существа, которым тысяча лет и которым уже некуда торопиться, кроме как в небытие.

Кодекс остановился в трёх шагах. Поклонился в пояс Хранителю пасеки. И Забава, стоявшая поодаль рядом с Савелием Карловичем, поняла, что старинные формулы молодой ворон произносит наизусть, но звучат они не как зубрёжка, а как собственная его речь, слова, которые он себе присвоил, будто они тысячу лет ждали именно этого голоса.

— Хозяину сада, хранителю борти, держателю медовой памяти – мой поклон и моё слово. – Голос юноши в утренней тишине звучал громко и был слышен на пасеке каждой травинке у дороги. – Я, вскормленный этой пасекой, выученный этим домом, названный Кодексом по книгам, а по правде – птенец с перебитым крылом, спасённый Савелием Карловичем Карро … – он перевёл дыхание, – прихожу принять обещанное и обещать принятое.

Кодекс поднял ковшик.

— Обещаю догляд. Борть беречь, пчёл не обижать, сад не запускать. Обещаю слово доброе. На Медовый Спас и во всякий приезд. Обещаю передать. Что принял – не оброню, чему выучен – выучу сам, и после меня пустоты не будет. – И дальше, уже не по формуле, от себя, и от этого «от себя» у Забавы защипало в глазах: – Я восемь лет писал «вскоре», хозяин. Прости мне это слово, я его больше писать не буду. Взамен даю другое, и ты знаешь ему цену, ты тысячу лет их взвешиваешь. Этот дом – мой. Не по наследству, по любви. Я буду здесь. Не «вскоре» – всегда. И «всегда» это – не моё одно… – он на миг обернулся, нашёл глазами Забаву, и она закивала так отчаянно, что с куста сорвалась роса, – наше. Прими, если веришь. А если не веришь – скажи, чем доказать, и я докажу. Любой договор жив, пока живы стороны. Так вот, я живой, хозяин. И я тут.