Книга Храмовница, страница 117 – Елена Тимофеева

Демира тащилась впереди, вздрагивая, сгибаясь в рыданиях, Булат следил, чтобы она не сошла с тропы, и сам беззвучно плакал, отираясь суетно, размазывая грязь по щекам.

Хрюша спас их всех, закрыл спиной, будто щитом, своей жизнью заплатил за их право встретить новый рассвет. Толку-то, что вопили в шаге от берега солдаты, бессильные вырваться из топкого плена. Размахивали руками, ища опору, рвались вперёд, но увязали всё глубже. Молились, рыдали, захлёбывались болотной жижей, принимая холодную беспощадную смерть.

Разве окупят их поганые души жизнь атамана и тех, кто собой прикрыл отход отряда, и других, кто сложил головы в мятежном городе?

Позади осталась заболоченная бухточка, дальше чистая вода пошла, лодки качались на ровной глади. Тяжёлые камни, как якорь, опущенные на дно, удерживали их, не давали унести течению. Разбойники спешно рассаживались, разбирали вёсла. Мирон схватил Демиру, бросил на скамью. Булат помог Халзану втащить в лодку Хрюшу. С полдюжины стрел торчало из его спины, кровь пропитала шерстяную рубаху, стекала вниз, промочила порты, в сапогах хлюпала.

Мирон сел на дно лодки, принял на колени большое, бессильное сейчас тело атамана. Халзан осторожно уложил брата на живот, стиснув зубы, вытащил первую стрелу. Хрюша глухо застонал, Демира вскрикнула, метнулась к нему, огладила его лицо, волосы, обхватила голову, целуя, мешая слёзы с кровью.

Халзан схватился за другую стрелу, но тихий голос атамана остановил его:

— Не надо, братка… Смертный час близок, не хочу новой боли…

Отчаянный крик Демиры перекрыл плеск воды под вёслами. Разбойники гребли, уплывая от города, не видя за пеленой слёз берега в предрассветной дымке.

— Не умирай! — молила Демира, зацеловывая окровавленные Хрюшины руки. — Только живи! Доплывём до берега, лекаря сыщем… Потерпи, милый!

— Тише, ласточка, помолчи, — судорога исказила лицо атамана, — не плачь, послушай меня.

— Всё, не плачу, слушаю, — дрожащими руками она отёрла мокрые щёки, — говори, Хрюша, говори.

Его рука крепко сжала её руку, и голос прозвучал твёрдо, привычно для командующего:

— Теперь ты главная. Ты сумеешь всех объединить, не дашь упасть. Ты знаешь как. Вы, — обратился к братьям и прочим разбойникам, — слушайтесь её. А ты, — взглянул на неё сурово и закончил, — до конца иди! И тогда только остановись, когда увидишь у ног своих пепел костей Аль Магруфа! Поняла меня?

— Да, атаман! Всё исполню, клянусь! — Она склонила голову, коснулась губами его лба.

Хрюша поднял руку, дотронулся до её волос, погладил.

— Ты лучшее, что со мной случилось, — признался.

— Не надо! — рыдания сжали ей горло.

— Сказала, плакать не будешь! — напомнил атаман.

— Не буду, не буду! — уверила она, спешно вытирая глаза.

Осознание неотвратимого сжало грудь ледяными тисками, и Демира жадно всматривалась в родные черты, боясь прослушать, пропустить последнее, что он скажет. Важное, то, что всю жизнь в себе несут и открывают лишь на исходе её.

И он сказал. Справившись с очередным накатом боли, разомкнул побелевшие губы и прошептал:

— Зубр я, Демира. Зубром меня нарекли.

Она задохнулась в крике, затряслась в плаче, кусая кулаки, обхватила его плечи, прижалась к ним мокрой щекой.

— Не плачь… — слова прозвучали последним выдохом.

— А-а-а! — заорала Демира, приподняла тяжёлое тело, затрясла в припадке слепого отчаяния. — Вставай, атаман! Вставай, веди свой отряд! А-а-а! Боги! Как можете вы быть такими безжалостными?! Солнце! Где твой свет?! Куда ты смотришь?! Вставай, Хрюша! Вставай!