Книга Храмовница, страница 192 – Елена Тимофеева

— Обычаю не изменяет! — хмыкнул Булат зло и понимающе. — Как завела, так и идёт! Не берёт чужого!

Халзан молчал, сведя к переносью брови и сжав в нитку красиво очерченные губы. Далер смотрел, не веря тому, что видел. Внезаконники, стоявшие поодаль, перешёптывались, головами качали. За зиму успели подзабыть лютость командующей, а теперь разом вспомнили.

— Чего она от его оттяпала?

— Ухо же! Слепой, не видишь? Вон кровища как хлобыщет!

— Перевяжи его, Силан! — потребовала Демира.

Разбойник передёрнул плечом, с отвращением оглядел наказанного.

— Начальница, он обоссался, — буркнул, брезгливо морщась.

— А это у него обычное дело! — кивнула она согласно. — Когда клешню ему отрубила, он и вовсе обосрался. Надо мной галившись, не подумал, что придёт черед отвечать до обсёра. Перевяжи срань эту, — повторила требование. — Покуда тут побудет, чтобы всё видел. После отпустим, хай возвертается к своему господину, пёс помоешный, поклон ему от меня передаст. Расскажет, что тут было.

— Чую, затейливое представление ожидается! — хихикнул ничем не смущённый Булат. — Поглядеть невтерпёж!

Атаманша обернулась, смерила его взглядом, от которого кровь в венах застывала у всякого, да только не у её ближника, ей под стать горячего и беспощадного.

— Если бы я тебе сказала, что он со мной делал, — проговорила Демира негромко, — ты бы до вечера его на кусочки крошил.

— Пальцем только щёлкни! — усмехнулся Булат. Нехорошо усмехнулся. Когда вот так усмехаются с показушным беспечным весельем, волосы на загривке дыбом встают, ногам от подошв жарко делается, и колени немеют, идти не можешь, будто вступил в портал преисподней, и смерть, долгая и трудная, уже тянет цепкую холодную руку, чтобы схватить, потащить в свой чёрный кровавый рот и жевать, молотить, перетирать острыми железными зубами.

— Не нужно, — остановила Булата Демира, — я сама.

Бросила короткий взгляд на прочих пленников, глубоко вздохнула. Запрокинула голову, посмотрела в бесконечную лазурь неба, провожая плывущие по нему длинные узкие ладьи перистых облаков. Медленно, нехотя отворотила взор от высот голубых, опять оглядела пленённых. Подошёл Халзан, взял её за руку, крепко, почти до боли стиснул в своей ладони её пальцы. Булат со спины обнял подругу, так же крепко сжал её плечи и отпустил, толкнул вперёд.

— Иди! — потребовал неумолимо.

— Час пробил, — добавил Халзан.

Демира подошла и посмотрела врагу в глаза, надменные, полные презрения, как в тот последний для её сродников день. Две прошедшие зимы не изменили его лицо. Она видела навсегда врезавшийся в память хищный прищур глаз; острый, тонкий, загнутый книзу, как клюв у коршуна, нос, плотно сжатые, искривлённые в брезгливой ненависти губы. Сквозь его облик беспощадная память подсовывала ей, разворачивала в пожелтевших пергаментных пальцах кровавое полотно незабываемой картины: истерзанное тело младшей сестры, подобное кукле, которой наигрались злые мальчишки и выбросили. В алой луже валялась она с вывернутыми руками, с задранным на голову подолом. А рядом остывало тело другой сестры, живот вилами распорот, на льняном переднике неразличимы узоры, вышитые красными нитями, красным от крови стал белый передник, размылись петушки и солнышки из мелких, ровных крестиков. А перед воротами в амбар лежало тело третьей сестры, страшное, растрёпанное, в сбитом на затылок платке — алом, цвета крови, залившей её грудь. Демира видела железную подошву сапога на сестриной шее, как опускалась она, долго, медленно, давила, втаптывала с наслаждением в землю. Демира слышала рёв огня, стоны и крики умирающих, вдохнуть не могла, грудь теснило, ноздри забил тяжёлый, душный запах крови, железа и пота.