Книга Храмовница, страница 198 – Елена Тимофеева

— Я предупреждала: нашумим, распугаем.

— Я почищу, — сказал Силан и пошёл туда, где рыбу сложили.

— Шустрый какой! — Сорвался с места Булат. — Почистит он! Чистильщик! В щуках печёнки, порвёшь ещё ножом, косолапый! Я с тобой!

— Ревнует! — шепнул Халзан Демире в ухо. — Вон Силанка рад тебе услужить, а Булатку зацепило, туда же!

— Что с дурня взять? — Командующая улыбнулась, но не насмешливо, не презрительно, а с тихой нежностью, проводила взглядом Булата, повернулась к Халзану и на него посмотрела так же точно. Он вздохнул прерывисто, хрипло, и она без слов поняла, отошла, чтобы душу ему не травить. Да и себя бы выручить, отыскать тряпицу чистую, не смущать мужиков своей бабьей кровью. И тут же одёрнула себя, зря тревожится. Не видно будет её крови за вражниной.

С обедом быстро управились, уха славная получилась, наваристая, жирная. Разбойники хлебали торопливо, жадно, обжигались горячим, дули в ложки, плевались рыбьими косточками. Старателям-тугодумам тоже котелок наплескали, а пленных не потчевали, чего на нежильцов добро переводить.

Демира ела неспешно, прижмуривалась от удовольствия, по сторонам не глядела и с Далером ни разу взглядом не пересеклась. Халзан сидел с нею рядом, обдирал рыбий хвостик. Булат выловил из котла щучью голову, объел её, расшеперил пустую вываренную пасть, полную мелконьких игольчатых зубов, хохотал, тыкал ею под нос товарищам, покуда не получил от Бардашки ложкой по лбу.

— Ты! — обиделся озорник. — Пятак свинячий!

— Жопа ты куриная! — не остался в долгу Бардаш.

Оскорблённый Булат полез было в драку, но Халзан прикрикнул да одним взмахом руки забияк по сторонам развёл.

— Дело решать — не хреном болтать! — молвил весомо. — Демира, кончай с падалью этой!

— Давай его сюда! — Атаманша облизнула ложку, спрятала за голенище сапога и встала. — И этого приведи, кто в меня стрелял, — потребовала.

Миг спустя она смотрела на рыхлого перепуганного парня и прикидывала: ровесник он ей или младше? Подошла вплотную, впилась немигающим взглядом в красивое, но глупое лицо. Он не выдержал, опустил голову.

— Надо же, — медленно проговорила Демира, — молодой совсем, а уже холуй. Зачем ты стрелял в меня? — спросила спокойно. — Чего добивался? Ну, попал бы, убил, так мои хлопцы на ремни бы тебя порезали.

Круглое лицо солдата исказилось страхом, мелко задрожал короткий, безвольный подбородок.

— Я не стрелял! Это Черкаш стрелял! У меня и лука-то не было! Удочка тока!

— Но ты рядом стоял, стрелы подавал, м? — понимающе кивнула Демира. — Вот и спрашиваю тебя, на хрена?

— А как было не подавать! — взвизгнул трусливый выслужник. — Он же семь шкур с нас сдерёт!

— Кто? — не сразу поняла Демира. — Этот? — показала на крючконосого, что стоял, глядя с тем же презрением и брезгливостью, что, казалось, носил навечно приклеенной маской.

Солдат закивал торопливо, выбивая зубами барабанную дробь.

— Семь шкур сдерёт? — повторила Демира, разделяя каждое слово. — Боишься его, да?

Жалкий трус затряс головой так быстро, так часто, будто с плеч скинуть хотел.

— Он семь шкур сдирает, значит, — зло усмехнулась Демира, — и ты его боишься. А я вон, — небрежно показала на засыпанную камнями реку, — горы сворачиваю. Ты меня больше бояться должен! Ну что, тварь! — взревела бешеным зверем и за горло схватила солдата, подтянула к себе, дрожащего, хрипящего, булькающего. — Боишься меня? — проорала в синеющую его морду. — Боишься? Слышьте, хлопцы! — обернулась к своим, руки разжала, и обякшее тело кучей осело вниз. — Энтот с них семь шкур сдирает! — пояснила.