Книга Храмовница, страница 55 – Елена Тимофеева

— Куда ты, малахольная? — окликнул её Ливий.

— Сейчас вернусь! — Услышал уже с улицы.

— Брюхо мегере прихватило, — фыркнула подошедшая Хадося, поставила перед гостем кувшин на чистую дубовую столешницу, блюдо с ломтями серого, мелконоздреватого хлеба и солонку, — от злости змеищу корчит!

Ливий ухватил девку за пышный зад, другой рукой вытащил кружки из большого кармана её передника и, наливая пива, строго сказал:

— Не ярись, Хадоська! Я один, а вас, мокрощелок, считать — ночь не спать! Становись в очередь и жди-надейся! Уедет по весне Демира, к тебе приду греться!

Демиру из дома оружейника прогнала память. Ей показалось, что признала крайнего из четверых мужчин, что прошли по улице и скрылись в трактире напротив. А если в одном не ошиблась, то и остальные, значит, оттуда же.

Чувствуя, как приливает к щекам кровь, а пальцы стынут, предвкушая хладь боевого железа, она исступлённо взмолилась Солнцу, чтобы не ошиблась, чтобы тот человек оказался, тот… И с ним которые — тоже!

Демира подбежала к соседнему трактиру, подтянулась, держась за крепкую дубовую раму, осторожно заглянула в окно. И отпрянула, прижалась к стене. Капюшон слетел с головы, хлопья мокрого снега падали ей на волосы, будто пух из разорванной подушки на дотлевающие угли сожжённой деревни. Не ошиблась Демира.

Всё вдруг стало близким, чётко очерченным, разом обострились и зрение, и слух, и жар вернулся в ладони, и бешено стучащее сердце забилось ровнее, успокаиваясь. Дьявольская радость наполнила сознание, состояние потрясающей облегчённости охватило тело, будто за спиной выросли крылья, и Демире показалось, что она не взошла на высокое каменное крыльцо, а взлетела.

С ноги распахнула тяжёлую дверь, но не услышала грохота, очарованная звучащей внутри себя музыкой прошлого. Ей слышалось пение птиц над рекой, тихий плеск воды о камни, шелест ветра в кронах деревьев, стрёкот кузнечиков, свист косы и лёгкий шум падения наземь налитых спелых трав.

Все в трактире обернулись на стук и увидели её — призрачно-бледную, запорошенную снегом, с застывшей на губах улыбкой и чёрной пустотой во взгляде. И не поверили глазам. Это была та девка, поднявшая руку на правителя, отданная им на забаву, а потом запоротая на площади.

Демира взмахнула рукой, топорик с короткой рукоятью пролетел через зал и раскроил череп солдата, которого она признала первым. Удар пришёлся в лицо, разрубил ему лоб, выбил глаз, и белый кисель потёк по щеке, мешаясь с кровью, а Демира коротко рассмеялась, глядя, как заваливается назад тяжёлое, грузное тело. «Квиты теперь, Стоян! Помнишь, как, не дождавшись своей очереди, облегчился мне в лицо? Как твоё дурное семя по моей щеке текло, так теперь твои мозги и глаз бесстыжий по твоей же роже расползаются!»

Стоян ещё дёргал ногами в агонии, скребя подковами дорогих сапог по затоптанным половицам, дружок его кружку с пивом поднимал, как просвистели в воздухе два кинжала, брошенные одновременно с обеих рук. Упала на столешню глиняная кружка, покатилась, расплёскивая тёмное пиво, соскользнула с краю и разлетелась на полу осколками. Солдат без звука тюкнулся мордой об стол. Кинжал по рукоять вошёл в шею, насквозь пропорол, наружу кончик лезвия торчал, обагрённый кровью.

Третьему их товарищу клинок прошил грудь под ключицей, ударом назад отбросил, пригвоздив к тесовому бревну стены, точно прибитую для просушки холстину на деревянную рамку.