Книга Храмовница, страница 78 – Елена Тимофеева

— Атаман! — налетевший порыв ветра не дал Демире договорить, сбил с головы платок, на затылок скинул.

Она поправить не успела, как начальник подоспел, подтянул, как надо, завязал туго и концы под ворот дохи спрятал.

И такой родной, привычной показалась девушке его забота, так хорошо на душе сделалось, что она опять перехватила его замёрзшие пальцы и нежно сжала в ладонях.

— Пойдём в дом, Демира, — Хрюша вдруг смутился и неловко высвободил руки, хотя видел — она отпускать не хотела, держала крепко.

— Атаман, так и до смуты недалече! — вырвалось у неё то, что на душе давно накипало, да сказать не решалась. — Если один предатель, то и другие могут, на него глядя! Закисли от безделья да сытой жизни! Добр ты, с ними жёстче надо!

— Ну, ты меня ещё поучи, воительница беспортошная! — добродушно рассмеялся он.

— Я в штанах! — вспыхнула она. — Теперь до смерти мне про голую жопу вспоминать станешь?

— Всё-всё, забыл. — Хрюша довёл её до крыльца и, стоя на ступеньку ниже, так что ростом они теперь сравнялись, положил ей на плечи руки и в глаза смотрел. — Второй год на исходе, как я с ними справедливости ищу, — поведал, — и до Челобая крысюков в отряде не было. И не будет более. Всего предчаять я не могу, но и не слепой тоже.

— Да, верно... — теперь, видя так близко перед собой его лицо, смутилась уже она и опустила голову. — Ты не серчай, если что не так сказала.

— Да всё так, Демира. Идём в дом. Попей молока, хлеба поешь и ложись. Спи днём, копи силы, ночью в путь тронемся.

— Твоя воля, начальник, — она перечить не стала.

Сняла доху, отдала ему и скрылась за дверью. Сходила на кухню, взяла из миски печёное яичко, хлеба кус, съела, запила молоком и пошла спать. И теперь уснула легко и спала до обеда.

Разбудил её весёлый звон капели. Тепло пришло, весь день ярко сияло солнце, воздух наполнился звуками и запахами весны. Хвала богам, перезимовали.

Разбойники по комнатам разошлись, отдыхали перед дорогой. Демира, маясь от безделья, пошла во двор и у амбара застала Мирона.

— Ить, пакость какая! — Он замахнулся лопатой на что-то, лежащее на земле, да не решился ударить, опустил.

— Что там у тебя? — Хрюша поставил на телегу бочонок, надёжно пристроив его посреди прочих припасов, пошёл к конюху.

И Демира приблизилась. У амбарной стены, где снег стаял, на солнечной, нагретой стороне лежала маленькая горка муравейника.

— Откуда взялся? — Мирон почесал затылок. — За осень нарос, а я проглядел! Теперича проснутся, полезут во все мешки! Раскидать хотел, да чё-то жалко стало.

— Живые же твари, — согласился Хрюша. — Давай в лес хоть снесу.

Забрал у конюха лопату и снизу ловко поддел муравейник. Удачно снял, не разворошив, точно кус пирога положил на тарелку.

— Пойду, сыщу полянку да ссажу их туда, — бросил добродушно.

— Можно, я с тобой пойду? — спросила Демира, догнав его. — Пройдусь хоть, а то помру со скуки.

— Ладно, — не возражал он.

Вышли со двора. Грозный атаман разбойников с муравейником на лопате и ученица его — ладная девка, которой человека убить топором так же просто, как дров для печки наколоть. Хрюша, большой, высокий, широко шагал, Демира едва поспевала за ним.

Лес начинался сразу за домом, и дорога через него проходила.

Сугробы осели, стали ноздреватыми, серыми, талая вода ручейками сбегала с пригорков. Солнце ярко припекало, совсем по-летнему. Демира скинула платок, отбросила косы на спину.