Книга Два одиночества, страница 86 – Вера Окишева

— Я тебя хочу. Очень сильно, Виола. Ты моё наваждение, и я устал оправдывать себя и одёргивать. Знаю, что ты в меня не влюблена, но поверь, я могу доставить тебе в постели неимоверное наслаждение. Хотел показать тебе это и показал. Только не ожидал, что ты испугаешься.

У Виолы смешно расширились глаза от удивления, даже рот приоткрылся, и вырвался хриплый звук, а следом за ним кашель.

Мужчина сел прямо и протянул девушке стакан.

— И вместо того, чтобы тебя соблазнять, учить заниматься сексом, я вынужден тебя лечить.

— Ты меня хочешь? — голос землянки хрипел, как сломанный динамик. Феликс поморщился, но внимательно слушал её слова.

— Очень сильно. Я не шутил насчёт твоей девственности. Я вообще мало шутил с тобой на этот счёт. Вдруг жизненно важно стало быть твоим единственным и неповторимым, хотя бы временно. Хотя кого я обманываю, Виола, я не хочу временно. Я хочу навсегда. Вот только ты женщина и я не могу себе позволить держать тебя вечно привязанной к кровати.

— Почему?

Феликс рассмеялся и погладил любопытную Виолу по щеке, внимательно вглядевшись ей в глаза. Страха он не видел, лишь интерес и растерянность. Её сердце билось так гулко, что могло оглушить. Глотала она с трудом, продолжив держаться за горло. И выглядела сейчас такой ранимой, что дух захватывало.

— Спасут, — ответил он предельно честно, но всё равно непонятно для Виолы. Однако объяснять ей он ничего не собирался. Меньше знает, больше шансов сорвать куш.

— Кто?

Этот вопрос Феликс оставил без ответа и продолжил ласково гладить слишком бледную щёку Виолы. Приятная радость растекалась в груди. Он показал ей, что мог завести её с пол-оборота, он чувствовал, как Виола отзывалась на его ласку. Даже сейчас, рассказав о том, что он хотел бы с ней сделать, она не билась в истерике, а изнывала от любопытства. Но испугалась себя. Того, что вспыхнула от страсти, поддавшись его чарам искусителя. Это было начало, начало сокрушительного удара по сердцу Феликса. Если она продолжит в том же духе, он падёт к её ногам. Станет послушным рабом, исполняющим любую прихоть, при этом деспотичным собственником, но Виола уже его слабость. Та, на кого он даже злиться долго не мог, прекрасно осознав, что сам виноват в том, что творила она. Ему нравилось это влияние на нежную и ласковую землянку. Он балдел от того, как она смотрела на него: с любопытством, заинтересованностью, азартом и очевидным желанием, неприкрытым обожанием. И Феликс хотел её, прямо сейчас.

— Если бы ты не заболела, мы бы лежали здесь обнажёнными под одним одеялом. Я бы исследовал губами каждый миллиметр твоего хрупкого тела. Ты бы стонала подо мной, Виола. Раскрывала бы для меня свои бёдра.

Алый румянец расцвёл на щеках девушки, и манаукец почувствовал его жар под пальцами, но не собирался останавливаться, лишь пододвинулся еще ближе, чтобы нависнуть над с трудом глотающей, но замершей от его слов Виолой.

Подушечкой большого пальца он очертил контур нижней губы, ощутив её сухость. Девочка болела и, увы, нельзя было исполнить свои желания.

— Я брал бы твой рот языком. Заглушал бы своими губами твои крики страсти.

Виола опять сглотнула, широко распахнутыми глазами следила за ним, и Феликс тонул в голубой лазури неба. Виола стала для него чистыми небесами. Он это уже чувствовал, и его тянуло к ней с непреодолимой силой. Секс для манаукца ничто по сравнению с вот такими минутами нежности, острого потаённого желания, томительной страсти. Он бредил, но голодал, он потянулся к её губам и запечатлел на них лёгкий поцелуй, прикрыв глаза, зарывшись рукой в малиновые кудряшки.