Книга Альпийская охота, страница 16 – Александр Тамоников

В машине повисла тяжелая тишина. Слышно было только урчание мотора и шорох гравия под колесами. Шелестов медленно повернул голову. В полумраке его глаза блеснули холодно и спокойно.

— Вы ошибаетесь, герр профессор, — сказал он твердо. — Конец не один. И есть выбор.

Он выдержал паузу, давая Зальцману прочувствовать напряжение.

— Вы математик. Вы должны понимать разницу между нулем и единицей. Между жизнью и смертью. Между забвением и возможностью работать.

— Работать? На кого? — грустно спросил Зальцман.

— На того, кто оценит, — жестко ответил Шелестов. — Русским сейчас не до ваших формул. Им своих академиков поднимать надо. Американцы же… они любят все хватать. Но они умеют ценить тех, кто им нужен. Презрение? — Шелестов усмехнулся. — Презрение будет к слабым, к тем, кто сдался. А вы — сильный. Вы — знание. Знание не презирают. Знание покупают. Или берут силой. Вас мы берем… — он запнулся, подбирая слово, — заботой.

Зальцман вглядывался в лицо своего спасителя, пытаясь понять, о чем думает его собеседник. Но лицо было непроницаемо, как маска. Слишком правильное, слишком жесткое для немецкого офицера, сломленного войной.

— А вы? — вдруг спросил профессор. — Вы, офицер СД, эсэсовец, верите, что для вас есть место в этом новом мире?

Шелестов отвернулся к окну. За стеклом уже клубился туман, поднимающийся из ущелий. Они пересекали бывшую линию фронта.

— Я делаю свою работу, — сухо ответил он. — А вера… вера у каждого своя. Моя работа — доставить вас живым. А там — выбирайте сами. Русские, американцы, смерть в горах… Математик должен уметь считать риски.

Машина нырнула в тоннель. Гул мотора усилился, заглушая мысли. Когда они вынырнули с другой стороны, Зальцман молчал, прижав руки к груди, как будто пытался сберечь в себе что-то важное, ценное. Он уже не спрашивал. Он только смотрел на заснеженные пики, за которыми по ту сторону хребта начиналась зона оккупации союзников. Туда, где его ждали американцы. Туда, где, как он думал, его спасали от русских. Он еще не знал, что русские сидят с ним в одной машине. И что выбор, о котором говорил суровый «эсэсовец», уже сделан за него там, в далекой Москве, в кабинетах на Лубянке.

Колонна «Хорьхов» уходила все выше в Альпы, оставляя позади догорающую Европу и разбитые иллюзии нации, посчитавшей себя великой.

Май 1945 года укрывал Австрийские Альпы обманчивым покоем. Весна уже вступила в свои права в высокогорных долинах: снег держался лишь в глубоких расщелинах и на северных склонах, откуда еще тянуло сырым холодом, но на солнце воздух был напоен запахом оттаявшей земли, хвои и молодой травы. Где-то далеко внизу, в долинах, уже отгремели последние бои, и теперь тишина казалась звенящей, ненастоящей — той тишиной, что бывает только в эпицентре пронесшегося урагана.

Но война, даже объявленная законченной, диктовала свои законы. На дорогах через альпийские перевалы часто попадались те, кто еще не сдался. И когда впереди за очередным поворотом послышался надсадный рев моторов и лязг гусениц, группа Шелестова укрылась за скальным выступом, наблюдая. Стоило десять раз подумать, прежде чем встречаться с озлобленными отчаявшимися эсэсовцами. Мимо них, с востока на запад, к перевалам, ведущим в американскую зону оккупации, текла мутная река отступавших. Скорее это было похоже на остатки потока, какой-то грязный мусор. Уже никому не нужный, но все еще опасный своей «инфекцией», живущими в нем злобными гадами, не только способными, но и жаждущими смертельно укусить, уничтожить, утолить свою жажду мести, ненависти. Это были уже не части вермахта, а озверелые, потерявшие человеческий облик остатки войск СС. Их форма, еще недавно символ «тысячелетнего рейха», была изодрана, заляпана грязью, но каски и автоматы всё еще тускло поблескивали в лучах альпийского солнца. Они шли не строем, а злой, голодной толпой, и страх перед возмездием за содеянное на востоке превращал их в зверей.