Книга Альпийская охота, страница 95 – Александр Тамоников

Клаусен снял очки, протер стекла и снова водрузил на нос. Движения его были спокойными, почти сонными.

— Август, я устал. Я устал от пафоса, от идеалов, от великой Германии и великой миссии. Мы проиграли. Проиграли всё, оставив этому народу только вековое осознание своей вины перед человечеством. Но мне на это плевать. Теперь каждый выживает как может. Мне нужно признание. Мне нужен университет, а не подвал с картошкой. Мне нужно, чтобы коллеги аплодировали моим статьям, а не плевали вслед. Мне все равно, на каком языке будет написана табличка на моем кабинете. Немецкий, английский, испанский — это просто звуки. Деньги, лаборатория, безопасность — вот единственный язык, который я теперь понимаю.

— Вы продаете душу, — полным безнадежности голосом ответил Зальцман.

— Моя душа умерла вместе с рейхом, — отрезал Клаусен. Впервые в его голосе мелькнуло что-то живое. — И ваша тоже. Не стройте из себя святого, Август. Вы работали на них так же, как и я. Просто сейчас у вас проснулось что-то похожее на совесть. Удобное время для совести — когда все уже сгорело дотла.

Зальцман стоял, сжимая кулаки. Доводы иссякли. Слова разбивались о стену чужого цинизма как волны о гранит. Перед ним стоял не друг, не коллега, не немец. Перед ним был индивидуум, который выбрал жизнь. Любой ценой.

— Значит, вы не передумаете? — тихо спросил Зальцман.

Клаусен устало махнул рукой.

— Идите, Август. Прячьтесь в горах. Молитесь. Или уходите со мной. Американцы оценят ваш характер, ваши знания. Можете им даже сказать, что вы антифашист. Я подтвержу, хотя американцам плевать на наши с вами убеждения. Они не убеждения покупают, а мозги.

Зальцман вынул руку из кармана. В ней был пистолет. Черный, маслянисто блестящий в скупом свете альпийского солнца. Клаусен испугался. Он даже вздрогнул, уставившись на ствол пистолета, потом в глаза Зальцману.

— Ты дурак, Август, — охрипшим голосом прошептал Клаусен. — Это ничего не изменит.

— Изменит. — Голос Зальцмана дрогнул. — Ты не уйдешь к ним. Твои формулы умрут с тобой.

На миг лицо Зальцмана исказила гримаса боли и бессильной ярости. Мир рушился окончательно. Идея, жертва, этот тяжелый переход через горы — все оказалось тщетным. Враг стоял перед ним и смотрел на него с жалостью. Выстрел хлопнул неожиданно громко. В тесном пространстве шале он прозвучал как удар бича. Клаусен дернулся, опрокинулся на спинку стула и медленно сполз на пол, заливая свежие, пахнущие смолой доски кровью. Очки его упали и жалко звякнули о каменный пол.

Зальцман смотрел на тело. Секунду, две, три. Потом пистолет выпал из его руки и со стуком упал на пол. Он сейчас сделал такое, на чем заканчивается жизнь. Он впервые убил человека. Убил во имя жизни? Какая нелепая фраза. Ветер с ледника ворвался внутрь, шевельнул бумаги на столе. За окном, где-то далеко внизу, уже слышался натужный рев моторов — наверное, это американские «Виллисы» карабкались вверх по серпантину. Ученый забыл, что нужно взять бумаги, найти и забрать их, а еще искать образцы, какие-то ящики. Вот они стоят в углу. Ему не суждено было понять, осознать, что он только что убил не просто человека. Он убил свое прошлое, свою науку и, кажется, саму надежду на то, что в этом мире можно остановить будущее одним выстрелом.