Книга Выбор сделает Мальвина, страница 49 – Татьяна Миненкова

Я опускаюсь на корточки и начинаю собирать обрывки бумаг, складывая их на полу, как паззл. Пальцы дрожат — то ли от усталости, то ли от напряжения. Сама не знаю, что ищу. Доказательство того, что действия Корсакова были не халатными, а умышленными? Подтверждения его причастности к убийству Ри? Вдруг есть улика, которую бывший начальник СБ не успел уничтожить?

Процесс оказывается настолько увлекательным, что я не замечаю ни скрипа открываемой двери, ни тихих шагов. Голос Семенова раздается настолько внезапно, что заставляет вздрогнуть:

— Было бы среди них что-то важное, он бы это уничтожил.

Костя стоит, прислонившись плечом к косяку. Не знаю, как долго он за мной наблюдал. В его взгляде — ни удивления, ни любопытства. Только намек на то, что я, по его мнению, в очередной раз делаю нечто бесполезное, но он не станет меня останавливать. Тоже в очередной раз.

Обвожу царящий в кабинете хаос красноречивым взглядом:

— Тогда зачем это всё?

— Чтобы отомстить за увольнение. — Семенов не улыбается, но в голосе проскальзывают нотки, которые я почти могу принять за иронию. — Показать, что ты натворила. Что без него здесь хаос.

— Мелочно.

— Пожалуй. — Костя отклеивается от косяка и входит в кабинет. Оглядывается с тем же отсутствующим видом, с каким не так давно рассматривал Талассу. — Такие всегда мстят. Это единственное, на что они способны. Но я всё равно хотел бы с ним побеседовать.

Вряд ли с Семеновым Корсаков будет говорить так же предвзято, как со мной. Когда Костя был амбициозным и самоуверенным оперативником, он мог расколоть любого. А теперь?

Я поднимаюсь с колен, отряхиваю юбку от пыли, но она въелась в ткань так же, как Корсаков попытался въесться в свой кабинет в Меркурии.

— Ты правда остаешься? — Всё ещё боюсь, что сказанное Костей может быть шуткой.

— Правда, Мальвина. Но только на три недели — Семенов поднимает с пола настенный календарь и водружает на место. Движения у него теперь непривычные и немного неестественные — левая рука участвует лишь тогда, когда правая занята чем-то другим. Маркером со стола Корсакова Костя обводит кружком дату на календаре. — Двадцать четвертое апреля — мой последний рабочий день.

Смотрю на обведенную в яркий кружок дату, ничуть не удивившись такому дедлайну. Когда-то Семенову требовалось меньше суток, чтобы раскрыть сложное дело. Месяц — это даже с запасом. Двадцать один день. Сколько попыток вернуть Костю можно вместить в этот временной отрезок? У меня всегда было паршиво с математикой.

— Что произошло между тобой и моим отцом? — прямо спрашиваю я. — Почему он так решительно против тебя настроен? Или всё изначально зависело от тебя?

Костя отворачивается к окну. За стеклом всё тот же серый и тягучий утренний туман. Он ещё не рассеялся, но уже начал редеть, открыв смутные очертания моря внизу и высоток по соседству, торчащих из дымки обломками другого мира. У Семенова внутри такие же обломки. И у меня.

— Слишком много вопросов, — отрезает он, а линия сжатой челюсти такая четкая, словно Костя не настоящий, а нарисованный грубыми линиями грифеля на холсте. Или на граните, как Рина.

Семенов не станет отвечать, оставив то, что произошло между ним и моим отцом втайне. Это что-то личное и скорее всего связано с расследованием дела об убийстве моей сестры. Что-то, что успело сделать Семенова персоной нон-грата для Владимира Малинина и Меркурия. Папа считает, что я должна сама догадаться, но у меня не получается.