Книга Любовь не спрашивает. Часть 1, страница 34 – Элен Бергман

— Там, — тихо сказал Степан, указывая рукой. — Через болота.

Мойра посмотрела туда, куда он показывал: путь казался тяжёлым, но в нём было главное — надежда.

— Идти надо, — прохрипел он, превозмогая жгучую боль. — С одной стороны дымит Хадебю, логово данов, — туда нам ходу нет. С другой, вглубь по суше, лежат болота и заброшенный тракт. Дальше будет земля славян, — продолжил он, будто рассуждая вслух. — У меня там свой человек. Надёжный. Его вотчина неподалёку.

Он помолчал, словно вспоминая прошлое.

— Мы с ним из старшей дружины князя Владимира. Он, как и я, ходил под дядькой Добрыней, человек верный, не спросит лишнего.

Степан глубже вдохнул прохладный воздух.

— Там передохнём. Разживёмся одёжой, лошадьми. А оттуда до моей вотчины — всего ничего пути.

Он посмотрел на спутников — усталых, грязных, но живых.

— Если пойдём сейчас и не будем мешкать, — добавил Степан, — к ночи выйдем из худшего.

И они повернули прочь от моря, туда, где начиналась трудная дорога — но дорога к спасению.

Они двинулись прочь от ревущего прибоя, углубляясь в густую чащу. Июньский лес встретил их парной духотой и гомоном птиц, не знавших о ночной буре. Едва они миновали первые ряды вековых дубов, как слух Степана уловил среди шелеста листвы хрустальное журчание.

— Родник… — выдохнула Мойра.

Среди замшелых камней, в прохладной тени папоротников, из земли бил чистый, как слеза, ключ. Беглецы, чьи губы потрескались от морской соли и жажды, бросились к воде. Они пили жадно, зачёрпывая влагу ладонями, чувствуя, как ледяная струя смывает горечь шторма и возвращает силы.

Степан, привалившись к стволу сосны, сделал несколько глотков и вытер рот тыльной стороной кисти.

Мойра посмотрела на раненого воина. В лучах летнего солнца, пробивавшихся сквозь кроны, его лицо казалось высеченным из камня, и она поняла: этот человек выведет их, даже если ему придется спорить со смертью.

Июньское марево над болотами стало невыносимым. Тракт, некогда служивший надёжной жилой между землями, теперь окончательно сдался трясине: гнилые гати уходили под воду при каждом шаге, а тяжёлый, сладковатый запах прели забивал лёгкие. Степан шёл, пошатываясь, его лицо посерело, а повязка на боку давно пропиталась чёрной, запёкшейся кровью.

— Еще немного, — хрипел он, вглядываясь в просветы между чахлыми берёзами. — Там, за гривой, вотчина Ратибора… Там дым очагов, там и стол, и кров…

Но когда они, измождённые и покрытые болотной жижей, наконец выбрались на твёрдую почву и поднялись на пригорок, слова застряли у него в горле.

Вместо крепких бревенчатых стен и высокого терема перед ними расстилалось пепелище.

Воздух был отравлен застарелым запахом пожарища. Поселение, которое Степан помнил процветающим и полным жизни, лежало в руинах. От изб остались лишь чёрные остовы печных труб, похожие на надгробные камни. Высокий терем боярина Ратибора, где когда-то пировали дружинники князя Владимира, превратился в гору углей и обрушившихся балок. Тишина здесь была мёртвой, пугающей — ни лая собак, ни мычания скота, лишь сухой шелест обгоревшей бересты на ветру.

— Здесь были даны… — выдохнул Макар, опуская Степана на землю.

Опытный воин смотрел на руины глазами, полными немой ярости. Его надежда на тёплый приём и помощь побратима рассыпалась пеплом под летним солнцем. Однако нужда заставила их действовать.