Книга Перекрестки, страница 39 – Юлия Нестеренко

****

Старик Шериф, прихрамывая, вышел из кабинета и окликнул Муссу.

— Скорее, сынок!

— Что случилось, отец? Тебе плохо? – Мусса спешил в гостиную из своей комнаты.

В ее центре стоял, приплясывая, глава их почтенной фамилии. Сын ошеломленно глядел на па Шерифа-старшего.

— Все в порядке, я еще в своем уме. Не переживай! – засмеялся старик, совсем как мальчишка.

— По поводу чего веселье? – улыбнулся Мусса.

— Канарейка сама поет свои песни и летит в нашу сторону, дорогой.

— Иии?

— Я же сказал, что с моей головой все в порядке…Не нужно этих интонаций. Тьфу, с тобой веселья мало. Вот вернется Джабир, вот будет счастье! А канарейка сама поет, сама, Джабир вернется, наш мальчик вернется из самого ада, Мусса! – старик перестал переминаться на непослушных ногах, взмахнул рукой и расплакался.

Мусса все понял, подошел к отцу. Мужчины крепко обнялись.

— Теперь это точно? Джабир вернется?

— Точно, Мусса. Только теперь точно. Я слышу, как его канарейка поет. Она спасает себя и нашего мальчика.

Сумерки нежно обнимали Фес. Тени в комнате, в которой сидели двое мужчин, приходили в движении и теряли четкие контуры, размазываясь по полу и стенам светло-серыми пятнами.

За тысячи километров от цветастого марокканского города по ночной улице промышленного мегаполиса, увешанного гирляндами, решительной походкой шла женщина. Она помнила эту легкость движений. С ней такое уже было. Тогда в Берлине. Только теперь женщина точно знала, что никуда не свернет.

Откликаясь на ее уверенность, нити жизни плели новый узор сразу нескольких судеб.

***

Дажбир снова оперировал и провожал души. Респектабельный мануальный терапевт, предпочитающий особый сорт кофе на завтрак и тоскующий по брюнетке с красивыми глазами, без сопротивления уступил место деятельному полевому хирургу, смысл существования которого свелся к борьбе за жизни. В этой горячей во всех отношениях точке она шла нон-стоп. Короткий сон; еда – обедал или нет – часто Джабир не мог вспомнить; удобства за ширмой; ведро воды, нагретое солнцем, вместо душа.

Раненых к госпиталю привозили на грузовых машинах и внедорожниках.

Доктор Джабир выходил встретить их, даже когда не дежурил.

— Кто может сам ходить, выходи! – кричал он на английском, универсальном языке, отодвигая раскаленный солнцем тент кузова. И первыми к выходу тянулись люди с легкими ранениями. Стиснув между зубов ругательства и стоны, они медленно спускались и брели в сторону палаток к ожидающему их медицинскому персоналу.

Пока солдаты выгружали своих тяжелых товарищей и пострадавших гражданских, доктор проводил сортировку прямо у больничных палаток. Направлял потоки – операционная, палата интенсивной терапии или палатка для агонирующих.

Если на распределении раненных работал кто-то из коллег, после Джабир обходил каждого новоприбывшего и, случалось, настаивал на том, чтобы из палаты для агонирующих солдата срочно перенесли в операционную. Поначалу врачи спорили с доктором Шерифом, но со временем, всякий раз не переставая поражаться безошибочности решения, беспрекословно выполняли его поручения.

Коллег Джабира удивляло еще и то, что с некоторыми безнадежными пациентами доктор сам проводил какое-то время, если представлялась возможность, не перепоручал их медсестрам, санитарам или священнику- миссионеру, жившему при госпитале. Доктор держал уходящих за руки, закрывал глаза в последние секунды их земного бытия.