Книга Мёд полыни, страница 67 – Екатерина Кожевникова

— Прячь!

Стожар отдернул руку и огляделся, но тени, плавающие в воздухе, им больше не интересовались.

— Вс-с-споминай, чему Яга учила, и иди за дымом. К Кощ-щ-щею.

— Через лес и сквозь этих забытых? – неприязненно поежился Стожар, наблюдая за струйкой дыма.

— Конеш-ш-шно. Как добереш-шься – ничего там не еш-ш-шь, гостеприимству Кощ-щ-щея не верь и будь ос-с-сторожен.

— А ты меня опять оставишь? – недовольно поднял бровь Стожар, наблюдая, как кошка прыгает на бортик колодца.

— У меня с-с-свои пути, – вильнула хвостом Чернушка, ее глаза загорелись зеленым огнем. Обернувшись, она окинула высокомерным взглядом парня. – Ш-ш-шубу не забудь, – кошка изогнулась дугой и прыгнула в колодец.

— Хоть и умная, но норов… кошачий, – поморщился Стожар, заворачиваясь в шубу и натягивая меховой капюшон.

Проверив вещи, он тихо двинулся вперед за струйкой дыма, стараясь не касаться проплывающих мимо теней. Шагая будто по скользкому болоту, он вспоминал наставления Яги и прятал взгляд, избегая пустых лиц, шел медленно и плавно, чтобы не бросаться в глаза, и поначалу вздрагивал из-за каждой тени, возникающей перед глазами. Хотя Стожар за свою жизнь насмотрелся на разную нежить, но все равно сердце сдавливал ледяной страх – там, в мире живых, правили люди, а нечисть была чем-то странным, непривычным, иномирным. Здесь же – в Нави – чужеродным и одиноким оставался сам Стожар.

Мир вокруг замер в безвременье и давящей тишине: ни ветерка, ни пения птиц, ни шороха листвы не доносилось. Осторожно огибая кривые голые деревья, Стожар слышал лишь собственные шаги и испуганное биение сердца. Сколько бы он ни шел, лес не заканчивался, день не проходил, ночь не наступала – вечный сумрак и низкое небо оставались одинаковыми. Только становилось ощутимо холоднее – поначалу шагать в шубе по траве было жарко, но чем дальше – тем сильнее земля промерзала, покрываясь инеем, а затем и первые островки снега показались в лесу.

Стожар брел и брел. Обувь давно промокла, руки покраснели от холода, а мертвых теней становилось все больше, но парень крепко держал в ладонях плошку с путеводным дымом от Яги – только она и солнечный камень на шее слегка согревали кожу, когда Стожара начинал пробирать озноб. Чем глубже он пробирался в Навь – тем сильнее становился холод, вскоре не осталось вокруг ничего, кроме льда, грязно-серого снега и черных гниющих деревьев.

Усталость накатывала, глаза начали слипаться, бортник еле переставлял ноги – казалось, он идет уже долгие месяцы или годы, но как это узнаешь в мире, где нет ни времени, ни солнечного света? От ледяного студеного холода больше не спасала даже меховая шуба, ледяной мороз продирал до костей, прямо как в загадке птицы Сирин – грыз без зубов и закалывал без ножа. Снега вокруг стало так много, что Стожару казалось, будто его дыхание, поднимающееся тонким паром, тоже обратилось в лед. Больше всего хотелось лечь и остаться в снегу, чтобы наконец уснуть и не продираться сквозь ледяной лес, полный мертвых теней. Только крошечный волшебный камушек – осколок Алатыря – сохранял еще немного тепла, слабо тлея под рубахой.

Когда холод сковал сердце так, что казалось, будто стало нечем дышать, Стожар готов был сдаться и опуститься в ближайший сугроб, но вдруг деревья расступились, и он очутился на открытой прогалине^[31] под сизым небом.