Книга На излом клинка. Книга первая, страница 2 – Александр Капков

— Это тебе, братец Тони, – пропищала она тоненьким голоском, подражая маленькой девочке, что при её развитых формах было, по меньшей мере, смешно. Я протянул руку, чтобы взять записку, но Клодетта подняла её вверх, едва не став при этом на цыпочки. Мадемуазель Бургони – девица рослая и ниже меня всего на три пальца, отобрать у неё записку, не прикасаясь, задача не из лёгких. Сначала, я попробовал увещевание, самое доступное средство воздействия на эту юную особу.

— Кло, детка моя! Спасибо за заботу, а теперь отдай эту бумагу мне, скорее всего, она от моего заимодавца.

— Ничего подобного, братец, записка пахнет дорогими духами, не очень-то подходящий аромат для старого еврея, ссужающего тебя деньгами, верно?

— Тогда это записка от хозяйки моей гостиницы, мадам Берру, она часто просит меня что-либо купить ей по дороге домой.

— Глупости, дорогой братец, ты сам прекрасно знаешь, что твоя корова хозяйка пахнет кухней и только. Я думаю, что записку написала какая-то твоя поклонница, может даже знатная дама, – при этих словах глаза её округлились.

— Так и быть, я отдам тебе письмецо за выкуп, согласен?

— Какой выкуп? – заинтересовался я для отвода глаз, одновременно делая попытку вырвать бумагу из её руки. Но хитрая бестия колесом выгнулась назад так, что я лишь натолкнулся на её грудь, бурно вздымающуюся под корсажем, да обонял острый запах свежего пота, исходящий от её подмышек.

— Поцелуй! – потребовала Клодетта, пряча руки за спиной.

Поцелуй, такая-то малость? Было время, когда я одаривал им любую встречную поперечную девицу, будь она не настолько безобразной, чтобы погасить мой юношеский пыл. Но требовать его шантажом?! Ладно, маленькая негодница, ты получишь его, только не жалуйся потом. Глянув по сторонам, не подсматривает ли кто, я взял её за плечи, приткнул к стене и поцеловал в мягкие коралловые губки так, как учили меня жрицы любви и мастерицы в науке страсти на пороге моей юности. Отпустив, спустя полминуты, девушку, впавшую в полуобморочное состояние, я без труда вынул письмо из её ослабевших пальцев и проследовал в гримёрную, чтобы прочитать там его без помех.

Развязав ленту, я развернул бумагу и прочитал строки, написанные, как мне показалось, женской рукой:

«Как и герой ваш Теодоро

Не побоялся быть любимым,

Так Вы, надеюсь, поспешите

Откликнуться на мой призыв.

Сегодня вечером, в двенадцать,

на площади перед собором.

Вас будут ждать и с нетерпеньем».

От письма восхитительно пахло духами, бумага же была приятной на ощупь и, безусловно, дорогой. Стихи, увы, хромали слогом, но это лишь доказывало, что письмо написано экспромтом, под влиянием чувств. И это обстоятельство полностью извиняло мою таинственную корреспондентку. Улыбаясь своим мыслям, я засунул бумагу за обшлаг рукава и вернулся за кулисы. Несомненно, она была в зале, и я пытливо обегал глазами молодых зрительниц, выглядывая из-за кулис всё начало третьего действия, где сам не участвовал, но безрезультатно. Тем временем, спектакль мало по малу катился к концу.

И когда я, выйдя вперёд, произнёс завершающие слова пьесы:

«На чем, высокое собранье,

Надеюсь, что никто, конечно,

Не выдаст тайну Теодоро,

Мы, с вашего соизволенья,

И кончим повесть о Собаке,

Которая лежит на сене^[1]»,

то ощутил спиной два болезненных щипка, один из которых нанесла злюка Соланж, а другой – одетая пажом Клодетта. Заключительные овации были в меру продолжительными. Занавес упал, и зрители стали расходиться. Ко мне и Соланж подходили знакомые, благодарили за игру. Мы раскланивались и рассыпались в любезностях. Соланж наверняка имела вечером встречу с очередным воздыхателем. Она, жеманничая и раздавая воздушные поцелуи, упорхнула в свою комнату. Меня же задержали дольше. Поэтому, когда я вошёл в гримёрку, мои сотоварищи уже успели переодеться, и мне осталось лишь распрощаться с ними.