Книга Кавказец. Он ненавидит меня, а я..., страница 38 – Ксюша Иванова

Двое папиных охранников держатся рядом с Гадом, не спуская с него глаз. А он стоит без движения, опустив голову, с непроницаемым лицом. Так, словно, действительно, сопереживает и сочувствует нам!

И, главное, он пошел сюда один! Без охраны! Сказал, что якобы это неуважение — вести на похороны вооружённых людей. Хотя Адам, которого я запомнила по первому дню, возражал и ругался.

Гад как будто знает, что его не тронут на похоронах! И как будто уверен, что меня не заберут у него!

То ли он — глупец, то ли — самоуверенный болван! Я не знаю... Нужно же понимать, что раз Эрик приходил к нему в дом и пытался с боем меня освободить, то отсюда, сегодня, точно заберет домой! Потому что одному Гаду нечего будет противопоставить куче наших охранников!

А наши охранники, вооруженные кстати, здесь есть...

Маму пытаются поднять. Её сестра, тетя Лена, и брат папы, дядя Слава, просят встать, потому что пора опускать гроб в могилу.

Она кричит: "Нет! Не отдам!"

Мое сердце от боли разрывается в груди! Господи! Как это пережить!

Гад поднимает голову.

Встречаемся взглядами.

Смотрит долго-долго, не отводя глаз.

Я, конечно, не так уж хорошо его знаю, но готова поклясться, что в его глазах сочувствие! Что ему тоже больно и страшно это всё видеть и слышать. Что он хотел бы, чтобы такого не было никогда... Ни в его собственной жизни, ни... в моей.

И в этот момент я чувствую, как в карман моего плаща, который утром был выдан мне матерью Амира, что-то падает! Рука Эрика, скользнув оттуда по талии, крепче прижимает меня к нему.

— Короче, Злата, ночью сделаешь ему укол.

В смысле? Кому? Какой укол?

Несколько раз поражённо моргаю. Мозг отказывается переключаться — он полностью сосредоточен на безумном горе, которое нужно как-то пережить.

— Темирханов должен сдохнуть! Поняла? — цедит сквозь зубы. — Чего бы нам это не стоило! Сдохнуть в муках! И за отца отомстишь ты.

В ужасе отстраняюсь, заглядывая брату в глаза.

Он хочет, чтобы я вернулась к Гаду снова и... Убила его?

— Воды, скорее, воды! — кричит кто-то сзади. — И нашатырь!

Оборачиваюсь.

Мама, потеряв сознание, повисает на руках дяди Славы.

Оттолкнувшись от Эрика, бегу к ней.

Мы никогда не были с мамой так близких, как с отцом. Но сейчас разве есть кто-то ближе и роднее, чем она? У нас с ней одно горе на двоих сейчас...

Ноги скользят по кладбищенской земле, сваленной в кучу рядом с могилой. Она на вид такая жирная, как масло...

Путаюсь в подоле проклятого длинного платья, едва не падая в чёрный провал выкопанной для отца могилы.

До того момента, как меня успевает подхватить за локоть чья-то рука, мозг пронзает таким ужасом, как будто, если я туда упаду, то это меня, а не папу зароют навсегда.

Но меня спасают.

— Осторожно. Иди сюда, — шепчет Гад, обводя вокруг могилы и подталкивая к матери. За его спиной неотступно маячат наши охранники.

Я почему-то обращаю внимание, как чуть дальше, в сторонке, несколько незнакомых, одетых не в траурное, людей, фотографируют нас — кто-то на телефоны, кто-то на камеру.

— Держись. Будь сильной, — шепчет мне Амир, перед тем, как отойти.

Я зачем-то слушаюсь.

Сцепив зубы, чтобы не реветь, подхватываю маму под руку и вместе с дядей оттаскиваю от гроба.

Пока она приходит в себя, гроб опускают — я впервые вижу, как несколько мужчин делают это с помощью веревок.