Книга Доктор-попаданка. Без права лечить, страница 22 – ЮЭл

Меня же отправили… вниз, в госпиталь. Хуже наказания и не придумаешь.

— После того, что ты мне рассказала, было бы странно, если бы я допустила тебя к тяжёлым случаям сразу, — сказала Эстер после того, как я выложила всю правду о себе. Естественно, предварительно попросив остаться наедине. Так сказать, тет-а-тет.

Услышанное не стало для женщины неожиданностью. Ну, или она просто посчитала меня сумасшедшей.

— Хорошо, — сказала она, — но пока работаешь в госпитале.

— Я уверена, что буду полезнее с тяжелоранеными.

Эстер не согласилась.

— То, что ты знаешь больше, чем мы, — ответила она, — это хорошо. Но мне неведома половина озвученных тобой вещей. Следовательно, тебе может быть неизвестно то, чем пользуемся мы.

Я кивнула. Разумно. Логично. Обоснованно.

Вот только я — человек, который десятилетиями стоял у операционного стола, принимал решения на грани и вытаскивал людей из состояния, когда у них уже не было ни единого шанса, — внезапно оказалась на уровне медсестры. Даже не интерна.

Внутри всё, естественно, протестовало.

Врачи делегируют уходовые процедуры. Особенно те, что требуют сердечного участия и поддерживающих разговоров. Врачи слишком высокомерны для подобной работы. И мы это понимали. Но факт остаётся фактом.

Я злилась.

«Душевные разговоры» — это к психологу или психотерапевту. А я хирург. Я не умела поддерживать. Не могла помочь им избавиться от страха — а в этом мире страх был более чем обоснован. У них не было привычных моему времени инструментов и лекарств, которые увеличивали шансы выжить или хотя бы остаться со всеми конечностями.

Оставалось врать. А я не хотела и не собиралась. Поэтому — молчала.

Когда-то мой друг сказал, что женщины-врачи лучше мужчин, потому что в них сильнее материнский инстинкт. Они чувствительнее к чужой боли, мягче в разговорах и движениях, способны не только лечить тело, но и поддерживать душу.

Во мне, видимо, этот механизм был сломан.

Я раздражалась, когда они говорили о своих семьях, детях, мужьях, которые ждут их дома. О том, что боятся не умереть, а не вернуться.

Я слушала — потому что в этот момент обтирала, перевязывала или помогала менять простыни. Но каждый раз ловила себя на мысли, что хочу, чтобы они замолчали и дали мне работать.

Когда я в очередной раз обтирала лежачего больного, аккуратно меняя тряпку и стараясь не задеть воспалённую кожу, в голове всплыла почти забытая картина.

Мне шестнадцать. Я стою перед родителями и говорю, что поступаю в медицинский. Их лица — смесь шока и непонимания. А всё потому, что с детства я ненавидела раненые тела. Меня выворачивало от одного вида крови. Даже на простые порезы я не могла смотреть, не морщась.

Сама не могу сказать, почему тогда приняла решение сдать экзамены в медицинский институт. Наверное, потому что Марк умер.

Мы дружили с самого детства. И я не заметила, как влюбилась. А когда поняла — было уже поздно. Он заболел лейкемией и сгорел за месяц.

Это и стало отправной точкой.

Я пошла в медицину не потому, что любила людей, а потому что ненавидела бессилие. Я тряхнула головой, отгоняя тяжёлые мысли.

Закончив обтирать очередного пациента, я поднялась, ощущая, как неприятно тянет в плечах от непривычной нагрузки. Направилась к выходу из зала, когда услышала голос: