Книга Неизбежность, страница 91 – Ева Яма

Брови сами сошлись.

— Она… облдат способнстями? — губа предательски дернулась, но вопрос прорвался.

— Да. После свадьбы она стала полноправной правительницей и приняла на себя эту нагрузку.

Тишина на секунду повисла между словами.

Все прежние мысли о ней — холодные, колючие, удобные — начали рассыпаться. Не сразу, не полностью, но достаточно, чтобы стало неудобно держаться за них дальше.

— А если бы… не она?

Томпсон не стал смягчать:

— К концу года ваш отец бы умер. Вы не можете унаследовать трон, будучи связанной с другим королевством. Чары императора остались бы без контроля. Лед бы пошел дальше.

На секунду показалось, что пол двинулся, лишая меня равновесия. Ладонь здоровой руки коснулась холодного дерева стола и через нос вошел холодный воздух, приземляя меня.

— Чары… не просто питаются… — слова давались через боль, — короли… сдерживают их...

Кровь снова коснулась губ, но это уже не имело значения.

Томпсон кивнул, даже с легким одобрением:

— Именно. Правитель — не источник, а якорь. Если магию некому держать — она выходит из-под контроля.

Дальше можно было не объяснять. Два и два сложились сами. Отец не просто правил. Он умирал за свои земли. И шел на это добровольно.

*****

Из кабинета я вышла уже не просто задумчивой — с ощущением, будто внутри меня кто-то аккуратно разложил по полочкам чужую жизнь и оставил без права что-либо менять. Картина сложилась слишком четко и холодно. Остался только один недостающий кусок — мама. И тот вопрос, который теперь не отпускал: какую роль во всем этом играю я. Ответы стоило искать в тишине собственной комнаты. Но, свернув в коридор, услышала как снаружи донесся шум — не просто голоса, а густой, возбужденный гул, в котором смешались азарт, злость и чужая жажда зрелища.

Толпа.

И в центре — бой.

Ноги сами понесли туда, не спрашивая согласия.

— Давай!

— Бей!

— Справа!

Пришлось буквально проталкиваться сквозь людей. Чужие локти впивались в бока, кто-то резко толкнул в плечо — боль вспыхнула мгновенно, разливаясь по руке и спине, но отступать уже было поздно. Я стиснула зубы так, что зазвенело в висках, и, игнорируя протесты тела, протиснулась вперед.

И замерла.

В центре круга стояли двое.

Рейнар.

И Ник.

Оба были уже не в форме — в крови. В чужой и своей, смешанной до одинакового темного цвета. На траве под ногами темнели пятна, впитавшиеся в землю, как будто она давно привыкла к таким зрелищам и больше не сопротивлялась.

Они двигались резко, почти зверино, без лишних слов, без пауз, как люди, которым не нужно объяснять друг другу правила. Каждый удар был не просто попыткой одолеть — в нем было что-то личное, давно накопленное и наконец получившее право выйти наружу.

— А ты стал сильнее… — голос Ника звучал глухо, но в нем не было ни капли усталости. Он провел тыльной стороной ладони по губам, размазывая кровь по подбородку, и улыбнулся так, будто происходящее доставляло ему удовольствие. И в этом было что-то неправильное.

Темное.

Притягательное.

Взгляд цеплялся за Ника против воли.

В его движениях не было той прямоты, что у Рейнара — в них скользила глубина, как в омуте, в который нельзя смотреть слишком долго, потому что начинаешь забывать, зачем стоишь на берегу.

— А ты так и остался придурком, — холодно отрезал Рейнар и сплюнул кровь прямо под ноги противника. Он не улыбался. В нем не было этой тьмы. Только жестокость. Холодная, уверенная сила, привыкшая побеждать не потому, что иначе нельзя, а потому что так устроен мир.