Книга Дети войны, страница 91 – Влада Медведникова

Чужак поднял копье, ударил о дно повозки, повторил, не повышая голоса:

— Твои воины останутся здесь. Она, – он указал на меня, – твоя?

— Она моя, – ответил Мельтиар и взял меня за руку.

Его ладонь была сухой и горячей, а чувства пылали, ясные, как никогда: он был устремлен и уверен, он хотел, чтобы я шла вместе с ним.

— Тогда она может сопровождать тебя, – сказал чужак.

Я стояла, держась за борт колесницы. Это слово было новым – родилось только что, из звуков нашей речи, из колес и движения, когда переводчик сказал: «Вы – наши гости, поднимайтесь на колесницу». Один из копьеносцев спрыгнул на землю, и Мельтиар забрался на его место, на высокий уступ повозки, и протянул мне руку.

— Колесница, – повторила я, пробуя слово на вкус.

Переводчик улыбнулся, кивнул.

— Каэ, рашъяр, – сказал он, и непонятные звуки вновь преобразились в мыслях: «Да, колесница».

Пустошь клубилась пылью вокруг нас, повозка качалась, почти как корабль, бороздила каменистую почву. Возница не оборачивался, сжимал поводья. Сквозь пыль я видела темные бока коней, ленты, вплетенные в их гривы. Мельтиар обнимал меня за плечи, но смотрел вперед, словно мог разглядеть, куда нас везут.

Я обернулась. Наш отряд почти скрылся из виду – неясные черные точки вдалеке.

Они будут ждать нас в гроте.

Мысль Мельтиара была такой внезапной и ясной, что я едва не ответила вслух. Но удержалась – если чужаки не слышат нас сейчас, то пусть не знают, что мы можем говорить беззвучно.

Не беспокойся. Мельтиар по-прежнему смотрел на невидимый горизонт. Нас связывает свет, поэтому ты слышишь меня. Эти люди не слышат.

Я хотела спросить – но мысли дробились о движение колесницы, каждый вдох был полон пыли, не давал сосредоточиться. Я зажмурилась, сжала тревогу в череду образов: наш отряд, оставшийся позади; Мельтиар, протягивающий пустые ладони; мое оружие – огромное, тяжелое, его нельзя не заметить; так почему же?..

Они не понимают. Мысль Мельтиара сияла как клинок среди неизвестности и пыли. Не понимают, что это оружие. И не чувствуют нашу магию.

Колесница остановилась, качнулась. Я крепче схватилась за борт и открыла глаза. Один из коней заржал, тряхнул гривой, другой отозвался. Повозки останавливались, одна за другой, кругом были копья, шлемы, блеск металла. Переводчик вновь оказался рядом, возле высоких колес и тяжелых копыт.

— Колесницы останутся здесь, – сказал он. – Дальше мы все идем пешком.

Я спрыгнула на землю и закашлялась. Пыль скрипела на зубах, саднила вкусом незнакомой, чужой земли. Переводчик сказал что-то, но я не разобрала смысл. Может быть, это были и не слова вовсе, а лишь ободряющий, успокаивающий возглас. Мельтиар сжал мою ладонь.

Но чем дальше мы отходили от колесниц, тем проще становилось дышать. На потрескавшейся земле то тут, то там виднелись стебли – чаще сухие, со скрученными листьями, жертвы зимы. Предгорья приблизились, распались на уступы и склоны, желтовато-серые, прорезанные белыми жилами, покрытые темными пятнами – деревьями, упрямо цепляющимися за скалы. Звенят ли ручьи в этих холмах, бегут ли, падая с камня на камень? Растет ли там ягода, терпко-сладкая, оставляющая на руках следы цвета крови?

Мы так далеко от дома. Здесь все чужое.

Я уже видела, куда нас ведут. Впереди высился круг шатров – тусклых от времени и солнца, не разобрать, какой цвет у них был когда-то. Но над каждым шатром вились ленты: голубые, они рвались в небо, словно жаждали стать частью его синевы. Вокруг лагеря стояли воины, копьеносцы и лучники, неподвижные, будто вытесанные из камня.