Книга Птицеферма, страница 110 – Татьяна Солодкова

Что? Боже, ну что еще ему от меня нужно?

— Повернись, пожалуйста.

Ну вот, сама виновата. Только слепой не обратил бы внимания на мое странное поведение.

Чувствую, как к глазам снова подступают слезы. Почему-то показать Пересмешнику следы от хватки Филина кажется мне еще унизительнее, чем стоять перед Главой обнаженной и слушать его мерзкие угрозы.

— Ты можешь просто… выйти? – прошу, а голос предательски срывается. Чертовы нервы.

Однако вместо того, чтобы послушаться, Пересмешник берет меня за плечи и с силой поворачивает к себе. Самое время ударить его за самоуправство: оттолкнуть или влепить пощечину. А там – будь что будет. Ударит в ответ – может, так будет даже легче. Все станет просто и понятно, привычно и объяснимо.

Но я не бью. Стою и смотрю на него, с вызовом и одновременно пытаясь сдержать невыплаканные слезы.

— Расскажешь? – спрашивает. Мягко. Не требуя.

— Оступилась на крыльце, – дергаю плечом, высвобождая руку.

Пересмешник многозначительно хмыкает, давая понять, что обо всем догадался и без моих объяснений.

— А одна из ступеней вытянула руку, чтобы поддержать тебя, но успела ухватиться только за грудь? – выдвигает ехидную версию.

— Примерно так, – огрызаюсь. – Еще раз тронешь меня без спросу, я тебе вмажу, – предупреждаю на полном серьезе. А потом будь что будет, повторяю про себя как заклинание.

Кажется, теперь мне удалось его удивить. На мгновение брови Пересмешника приподнимаются, а затем, наоборот, опускаются. Он хмурится.

— Ты меня боишься? – задает вопрос в лоб.

Боюсь потерять последнюю надежду, вот чего я боюсь. А его… Пожалуй, сейчас я в любом случае отобьюсь. Пересмешник безусловно сильнее меня, но я помню о его сломанных ребрах. Если ударить по ним…

Но это рассуждает мозг. Мои эмоции говорят о том, что если мой сожитель поднимет на меня руку, то не стану сопротивляться.

— Не боюсь, – отвечаю сквозь зубы и отворачиваюсь.

Считаю секунды. Ну давай же, уходи, и все. Довольно разговоров, я хочу наконец переодеться и спрятать следы своего унижения не только от остальных, но и от себя.

— Я пальцем к тебе не притронусь без твоего согласия, – до ужаса серьезно произносит Пересмешник. – И вреда тебе не причиню, что бы ни было.

Еще бы на Библии поклялся.

Не могу, все равно не верю.

Если это Ник, то почему он поступает со мной так жестоко, до сих пор играя роль заключенного-новичка? Зачем? Если бы его прислали спасти меня, то к чему тянуть время? Значит, не спасти… Устранить? Исподтишка проверить, что я помню и с кем успела поделиться, и устранить после этого?

— …Ты можешь мне доверять.

Как?! Во имя всех святых, как?!

Меня начинает бить крупная дрожь. Если Пересмешник сейчас не уйдет, как обещал, то я сама выбегу. И плевать на ужин и угрозы Филина. Меня ломает так, как никогда за время, проведенное на Птицеферме. Тянет к этому человеку. Мне действительно хочется ему верить. Но я не верю, не могу.

Всхлипываю. Зажимаю рот тыльной стороной запястья.

Пересмешник вздыхает.

— Иди сюда.

Не успеваю сообразить, что это значит, как меня притягивают к теплому телу и обнимают сильные руки. Всхлипываю еще раз и утыкаюсь носом в свежевыстиранную футболку, еще сохранившую запах мыла и ветра.

Пересмешник осторожно и бережно гладит меня по спине. Ощущение безопасности, бесконечной душевной близости.