Книга Птицеферма, страница 107 – Татьяна Солодкова

Но ее нет.

И да, мне действительно неизвестно о том, что Пересмешник задавал такие вопросы. С другой стороны, я сама, попав на Птицеферму, спрашивала то же самое. И вовсе не с целью бунта, а для того, чтобы составить для себя целостную картину происходящего.

Молча качаю головой. Мне нечего сказать. Ни в чем признаваться или обвинять Пересмешника я не собираюсь.

— Значит, нет? – зло уточняет Филин. Размыкает руки под подбородком, барабанит пальцами одной из них по ободранной столешнице. – Я не доверяю этому парню, – признается с неожиданной откровенностью. – После состязаний не знаю, чего от него ожидать, – морщится, – еще и наглый как черт. А ты, прожив тут почти два полных года, должна знать, что на Птицеферме либо живут те, кто подчиняются моим правилам, либо – не живут.

— Знаю, – подтверждаю сквозь зубы.

Губы Главы трогает улыбка. Не радостная, не лукавая, а какая-то умильная – будто он смотрит на ребенка и умиляется его детским лепетом. Верно, я тоже его детище. Какой непокорной я пыталась быть вначале и как быстро меня укротили.

— Встань, – резко велит Филин.

Подчиняюсь, встаю. Чувствую напряжение в каждой клеточке тела. Если Глава не понимает, чего ждать от Пересмешника, то я не понимаю, что ждать сейчас от него. Ударит?

Филин тоже встает, обходит стол. Не спешит, двигается медленно, тягуче, словно хочет испытать мои нервы. Мне плевать на скорость его передвижений, но то, что не могу прочесть его намерения, точно не нравится.

— Подойди, – командует, останавливаясь у стола, но с другой стороны от места хозяина кабинета, опирается задницей о край столешницы и складывает руки на груди. Покорно делаю шаг к нему. – Сними одежду. Всю.

Пара секунд заминки, несколько ударов сердца. В тишине они кажутся громкими, оглушающими. Сглатываю.

Я могу сопротивляться и попытаться убить Главу Птицефермы. Если не убью, то меня убьют. А если убью? Меня все равно порешат остальные, просто от неожиданности – потому что испугаются и им нужно будет сорвать злобу. Если Пересмешник и победил самых сильных бойцов этого места, то только потому, что поединки были один на один – против взбешенной толпы не устоит никто. Тем более против толпы, горящей праведным гневом.

Тогда – что? Бежать? Куда?

Я возвращаюсь назад. Эти мысли уже посещали меня перед состязаниями, когда я готовилась к тому, что Момот назовет мое имя и насильно сделает меня своей. И что тогда я решила? Помню: это лишь тело, переживу, мне нужно потянуть время и все выяснить, завершить свое задание полицейского.

Пара секунд заминки, и… я спускаю с плеч бретели своего сарафана. Еще несколько – и одежда падает к ногам, а я стою абсолютно голой, руки вытянуты по швам.

Глава довольно ухмыляется, обходит меня по кругу. Все так же медленно, никуда не спеша, осматривает, будто покупает лошадь или корову. Что он хочет там увидеть? Спину, изрезанную шрамами, старыми, давно поблекшими, и еще совсем свежими, яркими? Кожу, изувеченную розгами по его личному приказу?

На мою ягодицу обрушивается звонкий удар ладонью. Боль обжигает, а звук еще некоторое время отдается в голове.

— А задница ничего, – комментирует.

Крепче сжимаю зубы, не шевелюсь. Мне никто не поможет. Выхода нет.

О чем ты думала, Эмбер Николс, когда соглашалась на эту авантюру? Не зря ведь Ник рисковал своей карьерой, скандаля со Стариком и требуя, чтобы на Пандору послали его, а не тебя. Он еще тогда понимал, куда я сую голову. Пусть бы я даже вспомнила все через пару дней, как мне и обещали. За эти дни со мной могло случиться все что угодно. И случилось: Пингвин жестко и с переломами поимел меня уже на второй.