Книга Коммунальная квартира, страница 12 – Алевтина Варава

Но только бежать продолжили все от её стихотворных строф. Не понимали (окромя малого Димки, но того отец с матушкой увезли, прежде чем он буквы запомнил).

И ладно, когда не понимали молчком!

Был тут один, литературный дознаватель! Он Дарьюшкин роман за две недели ночей выслушал от начала и до конца, растопил сердечко её надеждой, потом уселся за стол, долго стучал пальцами по печатной машинке, Дарьюшка даже всерьёз решила, что сбылась её мечта, и стали стихи ложиться буквами на бумагу. А перед сном ирод из ванной комнаты возвратился в своём халате, на край кровати сел, очочки на нос нацепил и зачитал вслух такой разгромный отзыв о Дарьюшкином творчестве, что она едва мёртвая не упала по ту сторону.

После этот окаянный Станковский бумагу свою лживую отложил, впредь попросил его не тревожить, и спать лёг как ни в чём не бывало.

Придушила ирода Дарьюшка, взяла на душу грех. Не смогла сдюжить обиду.

Но за то князь, на диво, и не серчал почти. Изучил обстоятельства и заключил, что был Станковский погань. Отрядил даже своего секретаря проследить, чтобы за Дарьюшкино душегубство никого в каземат не заперли.

И было то бариново заступничество ей такой отрадой, словно бы князь на дуэль через девку свою, поломойку, пошёл. Сто лет помнить будет, а то и дольше.

Однако же бежали годы, и рвалось сердечко слова свои заученные в люди пустить. Да всё попадались к щели, князем дозволенной, люди-нелюди, вроде вот этой бабы базарной и муженька её, даром что княжьего внука.

Ничего. Выстудит их Дарьюшка. И когда-нибудь пришлёт Господь кого дельного роман бумаге передать… А там зазвучат слова пылкие по новой науке на всякой кухне прямо из радио, люду на радость…

Как-то так вышло, что странная и необъяснимая дружба Аннушки с бабой Марфой Аннушку к квартире приучила плавно и мягко, без нежелательных вопросов и размышлений. Новая жилица взяла за правило ничему не удивляться, про непонятное спрашивать, но не чтобы причину прояснить, а для получения надобной для жизни информации.

— Где вы, Инна Михайловна, берёте курочек? — интересовалась Аннушка, в очередной раз собирая по полу общей кухни перья. — Гриша вчера такую очередь отстоял, а ему и окорочка не досталось, разобрали всё.

— Желудок крепкий у тебя? — уточнила с сомнением соседка, скомкивая газету с потрохами.

Аннушка удивлённо кивнула.

— Ну пошли, — и Инна Михайловна, протерев руки вафельным полотенцем, вышла в прихожую и приоткрыла дверь в кладовую.

Лампочка там горела по собственному хотению, и потому приспособили у входа самодельный подсвечник да спичечный коробок держать. Запалив осветительное приспособление, повела Инна Михайловна соседку мимо тюков и коробок в глубину, и будто бы как-то дальше, чем места в кладовой быть могло.

— Вот, — свернув сначала влево, а потом вправо, и даже штору какую-то приподняв, словно бы театральную, указала она на завешенную чем-то раму большой картины, стоящей на полу и прислонённой к дальней стене.

Аннушка задрала тряпицу и охнула. Дед в лаптях, на заднем дворе какого-то хозяйства, держащий мясистую курицу за шею, был в отсветах оплывшей белой свечки, словно живой. Ещё одна курочка на полотне улепётывала в сторону без головы, и из разверстой кровавой раной шеи бил целый фонтан. Картина была прямо до дрожи реалистичная, и к горлу Аннушки подкатила горечь, но Инна Михайловна шваркнула погнутое, неправильной формы алюминиевое ведро так громко, что соседка от испуга позабыла о недомогании.