Книга Коммунальная квартира, страница 9 – Алевтина Варава

Князь шутил, что это потому, что он вовремя переобулся.

Только выходить в нынешний свет, меж тем, желания у него никакого не возникало. Больно диковинно получилось.

Сёма на других жильцов квартиры поглядывал с брезгливостью. Его матери это не нравилось. Она даже пыталась его так и эдак адаптировать к новым реалиям. Водила гулять, показывала разное. Сёма кривил нос.

И проказничал.

То сатиновые женские трусы, сушащиеся на верёвке, протянутой под потолком кухни, обрастали за ночь таким количеством рюшей и бантов, что однажды Лидочка Сомова такие переработала в уютные занавески. То галоши деда Прохора топорщились пряжками и вспучивались искусной ручной вышивкой. Один раз они у него так видоизменились прямо во время подметания придомовой территории (был дед Прохор дворником), в результате чего на стол кому следует легло за неполные сутки четыре доноса.

Княгиня после этого Сёму заставила месяц спать на раскладушке за шкафом большой комнаты, мыться в общей ванной по расписанию и самостоятельно выносить ночной горшок в уборную. И пригрозила даже школой, так что за пределами квартиры Сёма больше не бедокурил.

Но то и дело кислые зелёные яблоки соседей оказывались спелыми манго или диковинными продолговатыми бананами с несъедобной плотной кожурой, из душа бежало парное молоко, а та или иная фуфайка на вешалках колосилась собольим мехом так, что её становилось решительно невозможно ни узнать, ни надеть на выход.

Однажды ещё мешок картошки оброс орхидеями, но за это Сёме тоже влетело.

Хотела его мать взросления и интеграции, но никак не могла справиться. Из-за чего весьма переживала. А князь посмеивался.

Когда он посмеивался, разжалованный в дворники поп Прохор по старой памяти начинал креститься, в особенности если это случалось в ночи, или когда Прохор в уборной. Хотя однажды князь (разумеется, не нарочно!) его таким образом излечил от трёхдневного запора. Жалко, что посреди коридора.

Гришка во всём этом 1931 году получился белым котом. Одна радость — кормили его только мясными обрезками. Хотя на общей кухне княгиня отродясь ничего, кроме макарон, не варила, да и то редко, исключительно ради приличия.

В целом княгиню в квартире любили, потому что она была незаметная, даже неприметная. И считалось, что страдает от чертовщины со всеми наравне.

Летом 1941 года Сёма вырос, а княгиня ушла к князю на ту сторону навсегда.

Когда начался первый в Москве авианалёт, Сёме было, как обычно, лет пять, а княгиня работала в ночь. Изо всех сил сопротивляющегося соседского мальчонку уволокла на улицу и к метро Лидочка Сомова. То ли из чувства ответственности, то ли рассудив, что с ребёнком её скорее пустят под защиту и место дадут получше.

Той ночью Сёма как-то сроднился с пролетариатом: прошло у него и чувство брезгливости, и ощущение превосходства, и желание издеваться над окружающими. А ещё остался Сёма сиротой. Не придумал князь, как жену официально восстановить, слишком уж много народу поохало над её телом. С тех пор княгиня с сыном общалась только через вентиляцию, да и то лишь после того, как он с фронта вернулся.

По окончании материных похорон Сёма подрос как-то стремительно, недели за полторы, утверждал, что на Прохоровой деревенской тётки консервированных абрикосах. В конце августа он заявился скандалить в паспортный стол, довёл до слёз какую-то девицу из архива (виданное ли дело, человек служить хочет, а по бумагам ему пять лет и три месяца!) и обзавёлся всеми необходимыми документами.