Книга Беспощадный целитель. Том 5, страница 21 – Константин Зайцев

— Ты бы ему понравился, — сказала она вдруг, глядя в бокал. — Папа уважал тех, кто дерётся не ради славы, а потому что должен.

— Расскажи ещё о нём.

— Он погиб, когда мне было четырнадцать. Ради долга. — Тихо, просто, как факт. — После этого я перестала верить в воронов Триединой и начала верить в шифрование и файрволлы. Вороны не спасли его. А хорошая система безопасности может спасти меня.

Я накрыл её руку своей. Не говоря ничего, потому что иногда слова — это совершенно лишнее. Она чуть сжала мои пальцы и через секунду уже улыбалась, по-настоящему, как будто отпустила что-то тяжёлое.

— Ладно, хватит о грустном. — Она украла креветку с моей тарелки. — Расскажи что-нибудь из своих снов. Что-нибудь красивое.

Что-нибудь красивое. Небо, мне куда проще вспомнить моря кипящей крови и бесконечную ярость тварей разломов. Вечные интриги сект и кланов, продажных чиновников и моего старого учителя медицины, который продолжал принимать меня в своём поместье, даже когда меня изгнали. Ему было плевать на запреты: в его доме меня всегда ждал кувшин доброго вина и отличный собеседник. Мир тебе, наставник Гэ.

— Красивое, говоришь, — сказал я. — Я могу тебе рассказать свой последний сон, но там не было красоты в обычном понимании. Лишь смерть и вороны, что забирали души тварей разлома. И это было красиво.

— Клянусь Триединой, — произнесла Мира задумчиво, — в тебе и вправду их кровь.

Тряхнув головой, Мира фыркнула, показывая, что до сих пор сомневается, и тут же украла креветку у меня из тарелки и макнула в чесночное масло, не стесняясь испачкать пальцы. Прекрасная женщина.

— Не соврали, действительно из Моранхольма. — А вот это было очень интересно: она на вкус смогла определить тип креветок. У меня было лишь «вкусно» или «нет», а она поймала оттенок вкуса, что говорит о том, что креветки для неё — привычная еда и она может различать их как хороший сомелье вино.

Когда дверь её квартиры закрылась за нами, всё, кроме этой женщины, перестало существовать. И я забыл всё. Клятвы, ядро, Пен-Искаров, Ингрид, весь этот проклятый мир с его разломами. Остались только её глаза, её запах и её руки, которые легли мне на грудь и начали расстёгивать пуговицы.

Она целовала, и я чувствовал, как чёрное солнце впитывает её страсть и желание. Ей было плевать на всё, как и мне. Каждое прикосновение отзывалось дрожью, идущей откуда-то глубже мышц и костей. Целитель знает тело как карту: каждый нерв, каждую мышцу, каждую точку, от которой по позвоночнику бежит ток наслаждения. Но Алекс Доу знал её тело как источник удовольствия, по которому он соскучился. Мы растворялись друг в друге, забыв обо всём. Просто двое, которые слишком долго были порознь и торопились наверстать, как будто мир может кончиться до рассвета.

Мы молча лежали на её кровати, и её ладонь лежала на моей груди, прямо над ядром, и я чувствовал, как тонкие нити тёплой энергии текли от неё ко мне. Парная культивация работала идеально, жаль, что в том мире я так и не удосужился разобраться в подобных трактатах.

Настенные часы показывали полночь, и это дарило нам ещё пару часов вместе. Простая девчонка, не имеющая ядра, сделалась для меня настолько близкой, что моя натура целителя указывала на опасность. Она — якорь, который делает меня Алексом Доу, а не Линь Ша. Да и плевать, мне откровенно нравилось быть Алексом Доу. И любой, кто посчитает, что может меня использовать, жестоко об этом пожалеет.