Книга Беспощадный целитель. Том 7, страница 78 – Константин Зайцев

Великое Небо, а можно я хоть немного выдохну? Ответом мне, как всегда, была тишина, ведь Небу плевать на желания людей, у него свой смысл и своя воля. Милая хрупкая девочка увидела всё сама, пока я подбирал слова, и заготовленные полуправды умерли у меня во рту невостребованными. Со Зрящей, которая знала покойника в лицо, у меня оставалось два инструмента: правда и молчание. Молчание она бы тоже прочла.

— Я уже говорил, что он пришёл за мной на инициации. По приказу Кайзера. Он проиграл, а то, что от него осталось, я не отпустил. — Жуткая правда, но правда. — И да, подруга, отныне он мой раб.

Она сидела очень прямо и молчала, и я отдал ей это молчание целиком, не разбавляя. Внизу, в гнездовом ярусе, ворочалась побитая стая. За триста метров звучали отдалённые голоса егерей, занимающихся эвакуацией команд. А здесь, на бруствере, слепая девочка пересобирала мир, в котором её командир держит при себе душу их общего одноклассника, как держат породистого пса.

— Ты же не тот Алекс Доу, которого я знала? — спросила она наконец.

— Я единственный Алекс Доу, который закроет тебя от удара и поможет подняться, — сказал я и улыбнулся, потому что это была чистая правда и лучшая из всех, что у меня имелись. — Других в наличии нет. Разбирай, какой есть.

Она криво усмехнулась, чуть морщась от боли в ранах под бинтами, но по-настоящему.

— Пожалуй, я впервые слышу, чтобы слово «друг» выговаривали так странно.

— Остальным знать не нужно. Ничего из этого разговора.

— Даже Дэмиону?

— А он видел, как я забрал Райса, — усмехнулся я.

Она замерла на секунду. Я почти слышал, как в темноте под бинтами со щелчком встаёт на место ещё один кусок картины. Дэмион знал. И Дэмион остался: утром встал на кромку и простоял там весь день, зная, кто командует у него за спиной. Не берусь сказать, что она вывела из этого о Кроссе. Подозреваю, то же, что когда-то вывел я: есть люди, которых чужие мертвецы пугают меньше, чем чужое предательство.

— Кто ты, Алекс Доу?

Много раз она уже задавала мне этот вопрос. И каждый раз я отвечал слишком длинно, с придаточными: тот, кто очень хочет жить, и жить так, чтобы никто не смел трогать его близких. С тех пор формулировка усохла. Как усыхает всё, что таскаешь на себе каждый день.

— Человек, который хочет выжить.

Алиса кивнула и поднялась, держась за мой рукав, а потом спокойно ушла в свою нишу собирать вещи, а я остался сидеть на бруствере, и за плечом у меня стоял мёртвый одноклассник. Тряхнув головой, я усмехнулся: нет, не одноклассник — раб. Кажется, Линь Ша, ты слишком размяк в этом мире.

Утро пришло с егерскими свистками и командами интендантов, которые возвращали нам наше «ничего». Опечатанный ящик вскрыли при двух егерях под протокол: амулет-накопитель Эйры, мой нож и прочие важные и не очень штуки. Ладонь сжалась на рукояти ножа Давида, и впервые в этом мире я понял, что я возвращаюсь. Нож был лишь приятной игрушкой, не более. Двое суток я убивал когтями, которые всегда при мне, и старые привычки вновь проснулись, а этот нож пусть остаётся символом. Ведь именно им я должен буду вырезать сердце Кайзеру.

Хант ждал за КПП, там же, где провожал. Сигарета в углу рта была незажжённой и выглядела так, будто её жевали двое суток без перерыва. Он оглядел нас по очереди, всех пятерых, от бинтов Алисы до рукавов Дэмиона, натянутых на запястья, — и я не обольщался насчёт того, сколько он успел увидеть за эти пять секунд.