Книга Беспощадный целитель. Том 7, страница 94 – Константин Зайцев

К полуночи мы трое лежали по лежанкам, заправленные доверху и злые, как приграничная гвардия, которую набег кочевников оторвал от хорошей пьянки. Завтра третья школа падёт.

Арену для финала построили за сутки. Егеря и наёмные бригады развернули на плоскогорье над лагерем помост под барьерным куполом, трибуны на полторы тысячи мест и ложи, в которых с утра рассаживалось всё, что в графстве имело вес, титул или деньги. После двух недель камня, гари и тварьей крови это выглядело как другой мир: флаги, пресса за канатами, разносчики с лотками, дети на плечах у отцов. Мир, которому не грозит быть съеденным, приехал посмотреть на тех, кому грозило.

Регламент повторно огласили в полдень, чтобы приехавшие гости могли оценить ситуацию. Серия из трёх поединков, каждая победа — сто турнирных баллов в общий зачёт, итог считается по сумме всех этапов. Я глянул в таблицу на егерском стенде и сделал зарубку: наш отрыв после яруса был таким, что третьей школе для чемпионства требовалось взять все бои всухую и ещё молиться на пересчёт голов за прошлый этап. Финал решал не титул. Финал решал, красиво мы его возьмём или очень красиво.

Порядок подавался вслепую, в запечатанных конвертах, по три бойца от команды. Нашу последовательность я подал ещё вчера, и с ней не спорил никто. Как бы ни хотела Лина драться, она не устоит ни против Кросса, ни против меня, а значит, именно мы выйдем в бой. Я сдержал слово, и первой строкой в нашем конверте стояла Эйра.

Первой строкой у третьей школы, кто бы сомневался, стоял Эдмунд Эшберн.

Он вышел на помост так, как выходят люди, ни разу в жизни не стоявшие в очереди. Высокий и породистый, в идеально подогнанном боевом облачении с гербом на плече и с мечом. Длинный клинок дома Эшбернов сидел у него в руке так, как сидит вещь, с которой выросли: без позы, без хвата напоказ; он был для него продолжением руки, и это явно была не метафора. Я сделал зарубку и поднял ставку в собственных прикидках. Стихийников, играющих в фехтование, я видел десятками. Мечников, усиленных стихией, — единицами, и все эти единицы были людьми, с которыми не хочется делить помост.

Публика встретила его так, как встречают фаворита, вложенного в купоны ставок. Эйра вышла под жидкие хлопки и один одинокий свист с дешёвых секторов, и по тому, как она шла, я понял, что свистевшему она благодарна больше, чем всей ложе благородных, рассматривавших её как неведомую зверушку.

— Начали!

Эшберн открылся коротким салютом клинка. Жест старой школы, безупречно вежливый и оттого оскорбительный вдвойне: так салютуют не противнику, так салютуют невесте, которой сейчас преподадут урок. По лезвию от гарды к острию потекло пламя, ровное и рабочее, без фейерверков, и он пошёл вперёд лёгким фехтовальным шагом, собираясь закончить всё быстро, мягко и по-жениховски снисходительно.

Эйра не стала играть роль в его пьесе и начала методично работать.

Она ответила иглами. Из правой ладони сорвалась первая, тонкая и гранёная, и пошла ему в бедро низкой настильной траекторией. Вторая вышла из левой на половину удара сердца позже и выше, в плечо. Эшберн срубил обе на подходе, не разрывая шага, и по тому, как легко он это сделал, трибуны решили, что начало за ним.

Трибуны серьёзно ошиблись. Я смотрел не на иглы, я смотрел на её глаза, и глаза считали.