Книга Пятнадцать лет молчания, страница 63 – Сергей Иванович Зверев

— Майор, — прозвучал в наушниках голос Смирнова. — Впереди развилка. Два тоннеля. Левый — шире, уходит под значительный уклон вниз. Правый — уже, но горизонтальный. Оба несут следы недавнего прохождения.

Калинов, превозмогая протест мышц, подполз к месту разветвления. Левый тоннель действительно был чуть шире, позволял идти почти в полный рост, но уходил под крутой уклон вниз, в непроглядную черноту. Правый был уже, как нора, но шел горизонтально, и в его глубине угадывался слабый отраженный свет.

— Он ждет, что мы, как разумные существа, пойдем по широкому. По пути наименьшего сопротивления. Туда, где проще расставить ловушки, где проще контролировать. Где он нас и ждет.

Он перевел взгляд на своих людей, замерших в тесном пространстве. Их лица, освещенные тусклым светом фонарей, были напряженными, осунувшимися, но в глазах читалась несломленная решимость.

— Разделяемся. Байкал и Мороз — со мной, правый тоннель; Цифра — левый, на разведку. Дистанция устойчивой связи в этих условиях — не более пятидесяти метров. При потере контакта более чем на три минуты — немедленный отход к точке сбора у входа. Понятно?

— Принято, — коротко, без колебаний ответил Смирнов и, развернувшись с невероятной для такой тесноты ловкостью, начал пробираться в темный провал левого прохода.

Калинов, сделав последний глубокий вдох, снова двинулся вперед, в непроглядную тесноту правого тоннеля. С каждым метром, с каждым движением его клаустрофобия, эта древняя, животная паника, нарастала, превращаясь из фонового шума в настоящую, физическую боль, сжимавшую виски. Но теперь к ней добавилось новое, еще более тяжелое и гнетущее чувство — предчувствие неминуемой беды, ощущение шага в заранее подготовленную ловушку. Разделение группы в таких условиях было грубейшим нарушением всех основных, фундаментальных протоколов ведения операций в замкнутом пространстве. Но иного выбора, другой тактики у него не оставалось. Они играли по правилам, написанным Захаровым. И ставка в этой смертельной игре была неизмеримо выше, чем просто их жизнь.

Тишина в правом тоннеле была иной — не просто отсутствием звука, а густой, вязкой, почти осязаемой субстанцией, давившей на барабанные перепонки. Она впитывала в себя каждый их звук: скрежет колена о ледяной наст, прерывистое дыхание, приглушенный лязг затвора «АК-12К», который Калинов, движимый инстинктом, проверил в сотый раз. Воздух здесь был холоднее и суше, пах не окисленным металлом, а вековой мерзлотой, вымороженной до состояния абсолютного нуля. Стенки туннеля, едва превышавшие в ширину плечевой пояс бойца в разгрузке, были не бетонными, а словно выточенными из сплошного льда, отполированного до зеркального блеска бесчисленными циклами замерзания и оттаивания. Лучи их фонарей даже на минимальной мощности отражались в этой ледяной глади, создавая слепящие блики и причудливые тени, которые плясали впереди, словно призраки, заманивающие их вглубь.

Калинов полз, отталкиваясь коленями и локтями; его тело было одним сплошным напряженным мускулом. Клаустрофобия, эта древняя, животная паника, уже не просто скреблась под ребрами — она сжимала его горло тугой петлей, выжимала воздух из легких короткими спазматическими вздохами. Он чувствовал, как лед под ним, под тонкой прослойкой инея, был неестественно ровным, почти скользким. Его сознание, отточенное годами криптоанализа, отчаянно пыталось найти закономерность, алгоритм в этом хаосе, но ледяной лабиринт не поддавался. Это была чистая, абстрактная геометрия ужаса, лишенная всякой логики, кроме одной — логики Захарова. «Он знает. Знает о моей слабости. И он выстроил этот кошмар специально для меня. Не для уничтожения. Для демонстрации. Чтобы показать, что даже самый дисциплинированный протокол можно сломать, подобрав верный ключ к душе».