Книга Тень за стеной, страница 39 – Валерий Шарапов

— Сердце у меня, – напомнил Сорокин, – нельзя.

— А у меня… это… язва. Ни… н-ничего, – возмутился Казанцев по мере сил.

Капитан огляделся. Позабытая аптечка висела в темном углу. Он влез туда, выбрал из трех пузырьков нашатырь, оставив другие тосковать, налил воды в пробку графина, накапал капель пять нашатыря и протянул Казанцеву:

— Глотни-ка.

— Ну, начало-о-о-сь, – икнув, проворчал тот, но послушался, выпил, скривился и попытался запить тем, что было в стакане, но Сорокин выплеснул содержимое стаканов в форточку и спросил:

— Что означает сей залив?

— Означает-то? Означает, что я подлец.

— Это я уже слышал.

— Откуда… а, понял, Раиса.

— В связи с чем ты считаешь себя подлецом?

— Да ты знаешь. Тот, с Петровки, спрашивал, зачем Пожарский ходил к Савушкину, а я что? Сказал, что послал его… со в‐взяткой, – Казанцев поднял глаза – красные, заплывшие, но, несомненно, разумные – и произнес по слогам: – Взят-ка. Чтобы Савушкин нам первым выделил жилплощадь. Для Белова.

— Асеева и это знает?

— Н-нет.

— Что ж, в папке прямо были деньги?

Директор взмахнул руками, чуть не угодив по собственному носу:

— Он осторожный, сволочь… Квитанция. Камера хранения на Казанском, чемодан, фанерка сизая, жестянка на углах.

— Что, целый чемодан денег?!

— Прям щас. Конверт, среди барахла. Ох… дай-ка водички.

Сорокин взял графин, налил, борясь с неясными желаниями: то ли окатить его водой, то ли вообще огреть по затылку. Сказались годы тренировки – сдержался, просто протянул налитый стакан. Николай Николаевич встал, походил туда-сюда по комнате, поправил кисейку, закрывавшую одежду.

— Надо рассказать, Семен, – покачал головой Сорокин.

— Что?

— Зачем парня посылал.

— Рассказать. Ага. И что ж мне конкретно рассказать?

— Так и скажешь: посылал парня с документами на выделение жилья очереднику.

Вроде бы все еще пьяный Казанцев ответил прямо и по сути:

— Ни – за – что.

— Семен, ты режешь парня. Соображаешь?

— А ты, ты соображаешь?! Я же всю жизнь тельняшки на грудях рвал, толковал про прямые пути, честь и совесть… и тут на старости лет расписаться в том, что подлец?! Ведь первый раз, первый, понимаешь ты?!

— Ты головой подумай. Протрезвей и подумай. Погубишь же парня. А короеда этого за жабры возьмем, все решаемо.

— Нет, Коля. Я ничего писать не буду. Я хочу на свободе помереть.

— Да кто ж тебя посадит? Ведь в папке-то денег не было.

— Дурака не строй из меня, – покачал головой Казанцев. – Пойдут товарищи с квитком на Казанский вокзал, чемодан получат, тряпки переворошат, а там денег жирнее моей зарплаты за год. Что за квиток – а вот из папочки, а что за папочка – а вот Казанцев послал гонца. Нет и нет! Не пойдет. Пусть просто так… отлежится. А может, он уже все забрал…

— А Кольку, значит, в топку?

— Время, время… порешает, и все сойдет с рук, – пробормотал Казанцев, встал, качнулся, как лунатик, и рухнул бревном на койку.

По-человечески хотелось повторить вслед за Асеевой: «подлец», «тряпка» и прочее, только от этого ничегошеньки не изменилось бы.

Сорокин, прикрыв дверь, спустился вниз по лестнице. У Раисы Александровны по-прежнему горел свет, но он миновал ее дверь чуть не на цыпочках.

Вышел за ограду училища, подумал немного и направился к дому на Советской. Подошел, остановился, осмотрелся – что ж, тишь да гладь, как и положено в порядочном дворе ночью на буднях. В подъезде тихо, не мелькают чужие тени в надвинутых кепках, в Колькином окне – темнота и пустота. Странно, что и из-под земли, где мастерская Цукера, тоже ни звука не доносится – но это можно воспринять как успех профилактической работы Остапчука. Он не раз говорил, чтобы прекращали ночные «посиделки».