Книга Тень за стеной, страница 79 – Валерий Шарапов

— Ешь, ешь. Что ж делать-то с тобой? Давай, что ли, по хозяйству поможешь. Согласен?

Колька истово закивал. Хозяйка дала толковые, понятные задания: перебрать поленницу, гнилье – в лес, сухие полешки наколоть, разметать сарай, доски отдельно, гвозди отдельно и прочее. Это было очень, очень кстати. И жить-есть стало не стыдно, и ждать уже было не так муторно. Отличный топор у мамы Зои – кованый, тяжеленный, можно от души жахнуть по чурбаку, и разлетаются вместе с полешками глупые надежды и мечты.

Дни проходили быстрее, жить стало спокойнее и сытнее. Честная Зоя выделяла корму столько, что можно было пол-общаги пригласить попировать, всем бы досталось. А готовила хозяйка вкусно, сытно, много.

Но, как всему хорошему на свете, пришел конец и этой лафе.

Намахавшись за день и обожравшись на ночь горячей кашей, жирной, с грибами, Колька завалился на боковую – как был, в одежде и даже в телогрейке. В комнате было не просто свежо, а прямо-таки холодно, а топить хозяйка пока не велела: надо трубу чистить. Пожарский заснул, стоило только коснуться подушки, – с тех пор как начал работать, стало густо начхать на всех призраков.

Однако он все-таки проснулся. Казалось, что под самым ухом кого-то били.

Удары были не частые, с паузами, будто кто-то размеренно, с толком делал тяжелую, неприятную, но необходимую работу. И каждый раз перед ударом – короткий выдох, хриплый, звериный, как у дровосека, который замахивается колуном. Колька сразу не понял, что это не очередные галлюцинации, что это не бьют, это убивают. Потом сквозь удары прорвался звук, который полоснул по сердцу сильней любого визга, – короткий, сдавленный стон. А потом кто-то засмеялся – тихо, почти ласково. Так смеются, когда дело сделано и можно передохнуть. Или когда любуются своей работой.

И только тут Колька окончательно проснулся, подлетел с койки, рванул на шум. Попался в сенях топор, которым колол днем, – схватил его и влетел в большую комнату. Там уже не с кем было воевать. Только мама Зоя сидела на полу, запрокинув голову, – и по подбородку, по белой шее лилась кровь. Сгоряча показалось, что у нее нет лица, так густо она шла. Нет, лицо было, просто нос разбит. И вроде бы несильно, но шло густо, точно прорвался мешок. Никогда, ни до, ни после, Колька не видел, чтобы так обильно кровило из носа.

Он сдернул с хлеба салфетку, смочил ее из графина, подошел – хозяйка, похоже, его не сразу узнала, отпрянула, но Колька, ухватив ее за шею, попытался унять кровь.

— Холодное… принеси, – глухо попросила она. Похоже, кровь заливалась в глотку.

Он приволок из сеней ковш для воды, помог приложить половчее к носу и держал. Так и замерли: он – стоя, она – сидя на полу, запрокинув голову. Он чуть подался вперед, посмотреть, в себе ли она, – на него в упор глянули невероятные, потусторонние, затягивающие и пустые глаза. Пожарский смекнул: снова закинулась. В таком состоянии от нее, как от трансформатора, било искрами и молниями. Она как будто услышала его мысли и процедила:

— Что уставился! Не в зоопарке. Пошел вон!

Колька вышел, закрыл за собой дверь. Топор он так и держал и только сейчас заметил, что пальцы свело судорогой на рукояти. Разжал – и топор грохнул об пол, звук показался оглушительным.

В доме было тихо, все куда-то делись. Ни голосов, ни шагов, ни даже скрипа половиц, только за стеной еле поскуливала собака. На улицу идти не хотелось, но он заставил себя выйти к колодцу, раздеться, отмыться. Было ужас как холодно, он с трудом натянул на себя рубаху, плотно завернулся в телогрейку и побежал в комнату.