Онлайн книга «Дневник убитой женщины»
|
— Как я понял, Калугины приняли активное участие в процессе адаптации Инны. — Они тратили на нее больше времени, чем на меня, совсем ничего не оставляя себе. Безгрешные люди, они меня восхищают! Отдают себя целиком, без остатка, ради чужого благополучия. — Святые, — покорно повторил Гуров, не собираясь спорить. — Ваша дочка соблюдала какой-нибудь режим дня? — Анастасия, мой психолог, и Александрина обе настаивали на режиме дня. Инночка вернулась после тяжких испытаний, ее сознание было в расстройстве, поэтому для успешного выздоровления непременно требовался режим. Марина принялась в мельчайших подробностях расписывать, в какое время ее дочка просыпалась, когда и чем завтракала, что делала после. Сон, еда, прогулки, купание, духовные практики, игры, фитнес — полный перечень, расписанный поминутно. Девушка строго придерживалась режима дня и не возражала против этого. Гуров скрупулезно фиксировал обильную информацию. — Вы фотографировали дочку? — Да, и много. Калугины настаивают на строгом цифровом голодании, поэтому смартфоном я пользуюсь только по рабочим вопросам. Но снимать Инночку они разрешили сколько угодно, сами часто позировали вместе с ней. — Нам очень пригодятся все эти снимки. — Обязательно их перешлю. Спрашивать о подозрительных незнакомцах рядом с домом или в общественных местах не имело смысла, поскольку этот вопрос уже задавал Крячко в ходе предварительного допроса свидетелей. Вряд ли она кого-то вспомнила и вообще кого-то видела, поэтому не стоит трогать больную тему. Настало время поговорить о краже документов. — Вы же в курсе, что у вашей подруги Коменчук похищены бумаги? Как думаете, кто это мог совершить и с чем связана кража? — Ни малейшего представления не имею. Я уже говорила об этом с Анной. Она такую суету подняла, но все без толку, документы так и не нашлись. — Женщина запнулась, задумалась о чем-то, после чего медленно произнесла: — Погодите, вы полагаете, что кража и убийство связаны? — Необходимо проверить все версии, — осторожно ответил Гуров. Какое-то время она с отсутствующим видом раскачивалась на стуле, затем негромко сказала: — Мне лучше вернуться к себе… Она приподнялась, пытаясь встать со стула, но зашаталась и неуклюже села обратно. Волна нечеловеческого горя пробила могучую плотину, возведенную «безгрешными», и вновь захлестнула женщину с головой. — Господи, за что?! Марина не зарыдала. Просто ссутулилась, свесила плетьми руки и, втянув шею в плечи, жалостливо посмотрела на полковника, словно он знает ответ. Гуров осознал, что пальцы у него трясутся. Было физически невыносимо смотреть на ту изощренную, зверскую пытку, которой подверглась Марина. Потерять дочь, не имея возможности даже похоронить тело. Жить в страданиях десять лет. Затем вновь обрести утерянного ребенка — психически изувеченного, больного, неполноценного, но все-таки вернуть! И для чего? Чтобы через четырнадцать дней вновь потерять, на этот раз навсегда, без какого-либо шанса на возвращение. Муки, терзавшие несчастную женщину, обжигали огнем всех находившихся рядом. Внутри Гурова тоже все полыхало, чувство сострадания сдавливало легкие с такой силой, что не получалось и вздоха сделать. Работа в органах приучает отстраняться от чужой беды, чтобы смотреть на очередную трагедию непредвзято. Это необходимое условие — оставаться объективным и сохранять трезвость рассудка. Если воспринимать каждое горе как свое, близко к сердцу, то уже после первой сотни не выдержишь и сломаешься. Сейчас же Лев Иванович понимал, что не в силах отстраниться. Чудовищных, космических масштабов несправедливость, постигшая Марину, раздавила его. Он жалел маму и дочку, словно родных людей. |