Книга Дневник убитой женщины, страница 92 – Алексей Макеев, Николай Леонов

Слезы катились из глаз, стекали по морщинистой шее и расплывались темными пятнами на растянутом вороте футболки. Красин вытер их большой ладонью.

— Вы это хотели узнать?

— Не только. — Опер привык к слезам и отчаянию и не раз наблюдал, как самые опасные преступники — убийцы и насильники — плакали, вставали на колени и умоляли поверить в их невиновность. Но причиной страданий было не раскаяние, а страх перед возможным заключением, предчувствие близкого разоблачения и наказания. И хотя ему тягостно было видеть душевные муки влюбленного, который терзался своими чувствами и не знал избавления даже спустя десятки лет, все-таки сыщик начал задавать привычные, рутинные вопросы:

— То есть вы приехали сюда в надежде поговорить с Марией? Откуда вы узнали, что она тоже будет здесь отдыхать?

— Она приезжала сюда ежегодно много лет, всегда летом, в одно и то же время.

Старик отвечал полковнику, не поднимая головы, стыдясь своих слез.

— И у вас получилось поговорить с Марией Костиной?

— Да, в первый же день я позвал ее на разговор в беседку и признался, что любил ее всю жизнь. А Мария надо мной посмеялась… и ушла.

— Потом вы виделись еще?

— Почти каждый день. Она поднималась ко мне в номер и расспрашивала, как я страдал, что чувствовал. А потом уходила к себе.

— Зачем ей это было нужно? Может быть, она все-таки хотела отношений с вами?

Анатолий приподнял и опять уронил тяжелые плечи.

— Ей просто было лестно. Она наслаждалась моим восхищением, жаловалась, что давно никто не ухаживал за ней. Как-то сказала, что я напоминаю ей пса, верного и любящего.

— А вы?

Красин поднял на Гурова глаза, и у полковника по спине пробежал знакомый холодок. Ощущение, которое всегда подсказывало: опасность близко. Тяжелый, угрюмый взгляд. Так же как и слова самого несчастного влюбленного:

— Я хотел бы ее убить, думал об этом. Надеялся, что если она будет мертва, то я наконец перестану ее любить. Стану свободным.

— Подумали и убили?

Но Красин снова прикрыл глаза веками.

— Мне кажется, кто-то услышал меня, мои мысли. Нет, я не убивал ее, лишь думал об этом. И хорошо, что не сделал, потому что это ничего бы не изменило, не облегчило бы мои страдания. Сейчас, когда Мария мертва, я по-прежнему люблю ее.

— Про ваши чувства я понял. А что с алиби, в ночь с пятницы на субботу где вы были?

— Здесь, один.

— Спали всю ночь? Не выходили в коридор, не спускались к номеру Костиной, не встречались с ней?

— Только если в своих мыслях. Каждую ночь я подолгу стоял у окна, потому что знал, что Мария меньше чем в паре метров от меня. И вслушивался в звуки, даже не знаю зачем. Наверное, хотел быть ближе к ней, быть рядом.

— И в ночь с пятницы на субботу тоже сидели у окна?

Красин кивнул.

— До скольки?

— Лег в пять сорок пять, когда пришли повара. Они прошли мимо по дорожке и обсуждали котлеты и недостачу сыра. Знаете, такие вещи отрезвляют. Сразу почувствовал себя таким глупым, влюбленным и жалким. Закрыл окно и лег спать.

Лев наклонился к кровати:

— Что у вас лежит под кроватью в сумке?

Красин наконец вышел из прострации:

— Ничего. Я не заглядывал туда после того, как заехал в номер. И ничего не клал.

Лев встал на колени, пошарил рукой под большой двуспальной кроватью и нащупал тугие ручки. Он потянул за них и извлек сумку. Обычную новенькую сумку среднего размера из какой-то блестящей плотной ткани, в каких часто носят форму и кроссовки для занятий в спортивном зале. Полковник Гуров расстегнул замок и осторожно вытащил из нее металлический крюк. На ладонь лег холодный, отполированный до зеркального блеска металл — стальные зубцы, острые как бритва. На кончике одного из них застыла темно-красная окантовка.