Книга Над темной водой, страница 161 – Алексей Макеев, Николай Леонов

— Господа, добрый день. Прошу, присаживайтесь. — Он показал рукой на зону переговоров.

Голос был ровным, спокойным, с легкой бархатистой хрипотцой — возможно являющейся следствием постоянных публичных выступлений или просто хорошо поставленным инструментом.

Гуров и Крячко сели в кресла. Макаров занял место на диване напротив, положив лодыжку на колено. Расслабленная, но контролируемая поза. Хозяина положения.

— Благодарю, что нашли время, — начал Гуров, не открывая планшет. — Мы расследуем обстоятельства смерти Олега Верещагина. В рамках расследования опрашиваем всех, кто мог быть связан с ним профессионально. Вы, как его прямой конкурент и участник того же тендера, попали в поле нашего внимания. Надеемся на понимание.

Макаров медленно кивнул, его взгляд скользнул от Гурова к Крячко и обратно.

— Конечно. Ужасная трагедия. Олег был талантливым специалистом. Конкурентом, но уважаемым. Чем могу помочь?

Гуров заметил первую деталь. Макаров сказал «был» с легким, едва уловимым акцентом на прошедшем времени. Не «являлся», а именно «был». Как о чем-то окончательно завершенном. И фраза «ужасная трагедия» прозвучала как заученный штамп, без эмоциональной окраски. Как некролог в корпоративной газете.

— Расскажите о ваших отношениях с Верещагиным. Профессиональных, — сказал Крячко, включая диктофон на виду у Макарова.

Тот не дрогнул.

— Отношения были строго деловыми и, я бы сказал, цивилизованными. Мы пересекались на фестивалях, конференциях. Иногда обменивались мнениями о тенденциях. Конкуренция в нашем сегменте — это двигатель прогресса. Мы друг друга стимулировали.

— Стимулировали, — повторил Гуров. — А как вы отнеслись к тому, что Верещагин выиграл контракт с Al Wasl Emirates Hospitality? Вы ведь тоже участвовали.

Макаров сделал паузу, впервые за все время слегка изменив выражение лица. Не злость, не досада. Скорее легкая снисходительная усмешка.

— Отнесся как профессионал. Они сделали выбор. Их право. Моя заявка, уверен, была сильной, но у Олега, видимо, оказалось более выигрышное предложение по части… локального колорита. Ближний Восток любит помпезность. Я предлагал более современное, технологичное решение. Видимо, не угадал с ожиданиями заказчика.

Он говорил плавно, без запинок. Как будто повторял текст, который уже много раз проговаривал про себя или с юристами. Гуров слушал не столько слова, сколько подтекст. И слышал в нем ложь. Не в фактах — факты, вероятно, были правдой. А в интонации. В этом «видимо», «оказалось», «не угадал». Слишком гладко. Слишком философски для человека, который потерял полмиллиона евро и вложенные сто тысяч. Настоящая злость, обида, раздражение — они всегда оставляют микроскопические зазубрины в речи. Здесь же речь была отполирована до зеркального блеска.

— Вы не испытывали к нему неприязни после этого проигрыша? — напрямую спросил Крячко.

Макаров поднял бровь.

— Полковник, я бизнесмен. Неприязнь — эмоция, которая мешает принимать рациональные решения. Я проанализировал причины поражения, внес коррективы в стратегию и сосредоточился на следующих проектах. У меня их достаточно.

— А где вы были в день смерти Верещагина? — Гуров задал вопрос мягко, почти между делом, глядя не на Макарова, а на скульптуру на столе.

И вот она — реакция. Не вздрагивание, не испуг. А наоборот — расслабление. Тот самый момент, к которому Макаров готовился. Он медленно потянулся к папке на кофейном столике, открыл ее.