Книга «Я – 11-17…». Ленинградская зима, страница 126 – Василий Ардаматский

Это был мужчина лет пятидесяти на вид, с густой волнистой шевелюрой, с лучистой улыбкой, с плавными движениями сильного крупного тела и мягким, вкрадчивым голосом. Чепцову казалось, что гость хитрит – играет благорасположение и уверенность, а на самом дело напряжен до предела.

Кумлев с хозяйкой вышли в другую комнату. Чепцов и Валуев остались вдвоем.

— Насколько я понимаю, нам созданы условия для беседы, давайте не терять времени, у меня дома больная жена… – Валуев сел к столу и показал Чепцову на кресло с другого края.

Чепцов не спеша сел.

— Извините, но я слушаю вас… – Мягкая улыбка не сходила с лица Валуева, и это сбивало с толку Чепцова, он не знал, как начать разговор.

— Я слышал о ваших настроениях, Аркадий Константинович, – начал Чепцов, поглаживая свою ежистую голову.

Валуев удивленно приподнял густые брови и пробормотал:

— Я сам не разберусь в своих настроениях…

— Меня интересует довольно общий вопрос, – продолжал Чепцов. – Как вы думаете, принял русский народ большевистский режим или он надеется на что-то другое?

Лицо Валуева стало серьезным:

— Надо очень хорошо знать жизнь государства и его народа, знать изнутри, чтобы ответить на этот вопрос ответственно и точно.

— Но я прошу не статистику, а ваше личное мнение. Ваше. Личное, – повторил Чепцов.

— Видите ли… – На лице Валуева появилась задумчивая улыбка. – Александр Блок однажды, размышляя о русской революции, которая тогда только что совершилась, сказал, что понятие «революционный народ» не вполне реальное. Я думаю, что понятие «контрреволюционный народ» тоже нереально. Народ – это сама земля с ее разнопородными слоями. Если отвечать примитивно на ваш вопрос, то кто-то не только примирился, но и исповедует большевистский режим… а кто-то его только терпит… а кто-то и рвется в бой с ним.

Чепцов помолчал.

— А вы сами… где? – спросил он. Все, что угодно, но таких разговоров он не ожидал.

Валуев поднял голову и, смотря поверх Чепцова, сказал медленно:

— Я не примирился. – По лицу его снова скользнула мягкая улыбка, и он продолжал: – Но это факт из моей личной биографии – не больше. А вот моя жена, представьте себе, она исповедует.

— Согласитесь, однако, – перебил Чепцов, – если таких сугубо личных биографий, как ваша, много, могут произойти события далеко не личного порядка.

— Какие, простите, события? – мягко спросил Валуев, но Чепцов видел, что он прекрасно понял, о чем речь, и сейчас просто выигрывает время, чтобы лучше обдумать ответ.

— Какие? – Чепцов откинулся на спинку кресла. – Например, свержение большевиков.

— А если окажется больше биографий такого типа, как у моей жены? – Валуев говорил спокойно, не переставая улыбаться глазами.

— Политика – это не арифметика, – сказал Чепцов. Ему было трудно разговаривать – беседой владел Валуев.

— Трагическая ошибка кумира моей юности Бориса Викторовича Савинкова была в том, что он не умел считать… – продолжал Валуев. – Сколько раз я слышал от него эти слова: «свержение большевиков», «свержение большевиков». А кончилось тем, что он явился к этим самым большевикам и публично признал свою жизнь ошибкой. Вспомните, сколько еще было таких попыток свергнуть большевиков? Пора уже над этим серьезно задуматься.

Чепцов молчал. У него не было убедительных доводов против позиции Валуева, кроме одного…