Книга Продавец крови, страница 42 – Александр Долгирев

Разумеется, уже на этом этапе дела Лукьяновой и Отрадновой были объединены, следователем по ним был назначен некий М. Сибирский – этого человека Белкин не знал.

Затем последовала пауза до ноября. Дело топталось на месте. Все время что-то проверяли, перепроверяли, допрашивали одних и тех же людей по три-четыре раза, но по всему выходило, что жертв не объединяло ничего, а тот, кому понадобилась их кровь, выбрал их случайно или руководствуясь принципом, который для следствия оставался загадкой.

В середине ноября был новый труп. На этот раз опознать жертву не удалось. Предположительный возраст – двадцать три – двадцать пять лет, предположительно маргинальный или, как минимум, распущенный образ жизни, активная половая жизнь и венерические болезни. Было очень похоже на проститутку, однако опросы контингента результата не дали – труп остался неопознанным. В остальном все то же самое – смертельная кровопотеря.

Только после обнаружения этого трупа было решено обратиться в Институт переливания крови. Для этого разрешение брали аж у тогдашнего начальника МУРа Емельянова. Товарищи из Института подтвердили, что кровь извлекалась способом, схожим с лабораторным, но, конечно, в совершенно иных масштабах.

Взгляд Белкина упал на официальную записку, написанную самим Богдановым. Он внимательно перечитал ее несколько раз от начала и до конца. В этой записке Богданов, ссылаясь на свой психиатрический опыт, описывал убийцу психопатологическим типом с «идеей фикс» на крови, а также обещал всемерную поддержку следствию.

Дмитрий отложил записку. А почему речь с самого начала шла об убийце, а не об убийцах? Все было очень похоже на то, с чем Белкин с Таратиным столкнулись сейчас, но сейчас у Дмитрия не было сомнений в том, что они имели дело с бандой. По-другому просто не могло быть.

Двадцатого ноября в МУР поступило сообщение из Психиатрической клинической больницы № 1. Товарищи из Кащенко сообщали, что к ним поступила женщина с глубокой психоэмоциональной травмой и бредом, связанным с переливанием крови.

Стрельников был направлен в больницу для допроса этой женщины.

Белкин взял в руки листки, исписанные знакомым почерком. Стрельников выяснил, что женщину доставил в больницу шофер, который увидел, как она в сумерках бредет по обочине дороги полностью обнаженная. Свое имя женщина не назвала ни ему, ни врачам в больнице, ни Стрельникову. По предположению профессора Павленко, дело было не в потере памяти, а в сильном страхе до степени помешательства.

Однако кое-что у неизвестной гражданки выудить получилось. Стрельников приводил ее показания о том, что ее похитили, когда она шла домой с одного из «особых» вечеров (кавычки стояли в записке Стрельникова), это было за полночь. Она не помнила, что именно произошло, но пришла в себя в каком-то складском помещении, полностью обнаженная и обездвиженная при помощи веревок. Она вспомнила человека, который с ней говорил. Он сказал, что у нее дурная кровь, которая ему не годится, потом что-то ей ввел. Следующее, что она помнит, – это сигнал клаксона, которым шофер привлекал ее внимание. Она не смогла ответить, как оказалась в ближнем пригороде и сколько прошла, прежде чем ее заметили. Также она не смогла толком описать лицо похитителя и пообещать, что опознает его.