Книга Роковой 53-й. Смертельные игры, страница 39 – Елена Прудникова

Майский в то время еще сидел (кстати, следствие по его делу, гораздо более мелкому, длилось два года), и авторы обвинительного заключения в его вине не сомневаются.

«Однако даже отказываясь от ранее данных показаний, Майский в собственноручном заявлении на имя Берии, признал ряд фактов, изобличающих его в измене Родине и предательстве интересов Советского Союза.

В частности, Майский писал в этом заявлении:

“…Я был англофилом и не всегда совершенно ясно представлял, где проходит линия водораздела между советскими интересами и британскими интересами”.

“…Постепенно в ходе 11 лет, проведенных мною в Лондоне на посту посла, сложились излишне дружественные отношения между мной и такими людьми, как Черчилль, Иден, Бивербрук, Ллойд-Джордж и др. …”

…Игнорируя эти признания Майского, Берия дал распоряжение прекратить производством уголовное дело по обвинению Майского… Только арест Берии не дал ему возможности осуществить освобождение из-под стражи изменника Родины Майского».

Почему эта история забавная? Потому что в ходе суда над Майским, который состоялся в 1955 году, следствие ничего доказать не смогло. Поскольку освобождать его было неудобно, придрались к совершеннейшей мелочи, сунули шесть лет высылки и тут же помиловали, в 1957 году Майский был восстановлен в партии, а в 1960 году — реабилитирован. То есть «обвинительное заключение» никак не может быть написано после 1957 года, когда дипломата восстановили в КПСС.

Кстати, понимаете теперь, откуда взялись повторяемые хрущевцами рассказы об ужасах тридцать седьмого года? Либо из этих квазиюридических сказок, либо эти сказки писали те самые люди, которые в годы репрессий именно так и поступали и именно на таких основаниях расстреливали. Каждый может выбрать то, что нравится.

Там еще много чего написано, вплоть до того, что Берия давал ложные сведения о своем партийном стаже (не с 1920-го, а с 1917 года — ужас-то какой!) и сожительствовал с кучей женщин (ну и что?). В чем проблема данного документа? То, что вроде бы как-то доказано, не является преступлением, а то, что является преступлением, не доказано. Но если кого такое и смущало, то уж всяко не Никиту Сергеевича и его команду.

В декабре вроде бы состоялся суд — значит, какое-то обвинительное заключение все же было. Но и тут не обошлось без затей.

Кабинет главного политработника МВО Пронина оборудовали под судебный зал, где предстояло заседать специальному судебному присутствию — военные держались за своего «человека в шляпе», прямо как Уральский совет за царскую семью^[23]. Рассматривать дело было решено в особом порядке, без участия сторон. Обвинительное заключение подсудимые получали за сутки до суда, кассации и прошения о помиловании не допускались, приговор к высшей мере наказания приводился в исполнение немедленно. В 1934 году, когда был введен «особый порядок», в постановлении ЦИК и СНК указывалось, что эта процедура применяется при расследовании дел о терроре. Актов террора в обвинительном заключении не наблюдалось, но это, как нетрудно догадаться, никого не смутило.

Судей было аж восемь человек, из них только двое профессионалов: к органам юстиции имели отношение первый заместитель председателя Верховного суда Е.Л. Зейдин и председатель Московского городского суда М.И. Громов. Кто же остальные?