Книга Молчаливая слушательница, страница 70 – Лин Йоварт

— У Мэйси беда с теленком.

За чаем Джой не смела попросить ни соли, ни добавки молока; старалась не звякать ложкой о тарелку. Теленок Мэйси умер, ветеринар выставил счет на шесть фунтов, вновь пошел дождь, а баранье жаркое, состоявшее в основном из моркови, оказалось жестким и сухим.

Об обеде у Фелисити ее никто не спросил.

Февраль 1983 года

Признался. Даже не верится. Вот так запросто. Хочется встряхнуть гада, но, боюсь, тогда он точно умрет, и немощное тело распадется на миллионы кусочков сухой кожи да костей. Нет, я не позволю ему умереть так легко. Теперь я знаю правду – знаю, что это не только мои подозрения, – и принимаю решение: он должен страдать.

Я думаю о кукольной голове в сундуке. Начинаю складывать головоломку. Медленно, но уверенно.

Отец стонет, из горла вырывается очередной хрип.

Тру рукой губы. Соображать надо быстро. Успеть до его смерти. Повернуть колесики правосудия.

Из желтых ввалившихся глаз отца на сером усохшем курином лице выкатывается по слезинке.

Он жалок. Куда более жалок, чем я в свое время.

— Это была случайность.

Я закатываю глаза. Случайность? Вроде постоянных порок, которые устраивались нам с Марком? Этот человек ничего не делает случайно. Ради всех святых, достаточно посмотреть, как он развешивает одежду!

— Я сожалею, – шепчет отец.

— Сожалеешь?! – вскипаю я.

— Я… разозлился.

Ну, меня это не удивляет.

— Все пошло… не так. – Он тяжело втягивает воздух. – Не успел ничего сообразить… а руки сами уже… – Закрывает глаза, вновь делает вдох.

Я жду; лицо у меня каменное, как серое цементное корыто в прачечной.

— Она упала… и… – Отец отворачивается, и я, кажется, слышу: – А потом было уже поздно.

— Она умерла, верно? – Я выплевываю слова; буквы «р» звонкие и острые, как колючки на новенькой проволочной изгороди. – Никакая это не случайность. Ты убийца. Разве не так?

— Все вышло из-под контроля, Гвен. – Отец проводит двумя костлявыми пальцами по лбу.

— Я Джой, – с отвращением бросаю я. – И у тебя опять все вышло из-под контроля, потому что я заставлю тебя заплатить.

— Рут, Рут, – говорит отец, глядя на меня.

Однако я сыта по горло его галлюцинациями, сыта враньем, страхом и побоями, в которых жила шестнадцать лет. Готова плюнуть в эту сволочь. Он же добавляет самодовольно, как ветеринар, извлекший из коровы живого теленка:

— После… ее смерти… я молил Бога о прощении. И Он простил. Бог простил меня.

Вот она – последняя капля. Он правда верит в то, что Бог простил? За убийство? Я вскакиваю и отхожу от кровати – нет больше сил видеть гада. Даже если его арестуют, под суд не отдадут. Обеспечат наилучший уход, какой только можно купить за деньги, и отец угаснет мирно и безболезненно, в кондиционированном комфорте. Не так я представляю себе справедливость или месть.

Выключаю вентилятор.

— Рут! – пытается крикнуть старик, но голос не слушается. – Послушай меня! Я не… не хотел ее убивать.

Со дня моего приезда отец ни разу не назвал меня Джой. Раз уж суд не свершит правосудие, тогда это сделаю я. Возвращаюсь к кровати, вытряхиваю из пузырька несколько таблеток.

Очередной долгий трудный вдох. Старику явно больно. Он закашливается, изо рта вылетает кровавая мокрота, пачкает подбородок и простыни. Хочется оставить все как есть, пусть весь пропитается этой мерзкой жижей, но я не животное, а потому вытираю посеревшее лицо губкой, швыряю ее на пол, на газету. Кладу в руку отцу пилюли.