Книга Другие американцы, страница 12 – Лайла Лалами

— Коллега занимается этим делом.

— Ты работаешь в полиции?

— Помощник шерифа. Почему это тебя удивляет?

— Я думала, ты станешь учителем или кем-то в этом роде. Ты всегда был лучшим в классе по английскому.

Только по этому предмету я и успевал. По правде говоря, я не особенно хорошо учился в старших классах. Постоянно отвлекался, жаловались учителя. Дело было не в том, что я не мог сосредоточиться на уроках. Я был страшно вымотан. Я работал после школы, присматривал за сестрой, каждый вечер сидел допоздна, ждал, когда отец придет домой. Ничего из того, о чем учителя говорили на занятиях, не казалось таким уж важным по сравнению с этим. На уроках английского мы хотя бы читали романы, я всегда любил читать. Я затянулся сигаретой и попытался представить Норину фантазию, как бы выглядел, если бы стал учителем, стоял бы перед детьми в классе. Но этот образ показался мне нелепым. Я не мог представить другого пути, чем тот, по которому пошла моя жизнь.

— Мы не всегда получаем то, на что рассчитываем, мне кажется, – сказал я. – А кем ты стала?

— Я музыкант. Композитор.

— Ну конечно, кем еще ты могла стать.

Что может быть естественнее, чем Нора за роялем? Она всегда приходила на уроки музыки на минуту-другую раньше остальных, а уходила самой последней. Каждую композицию играла идеально с первого раза, и ей приходилось ждать, пока подтянутся остальные.

— А где-нибудь можно послушать твою музыку?

— Как тебе сказать, – она задумалась. – Я записала несколько композиций, их можно найти в Интернете, но оркестровых заказов и контракта на запись у меня нет. Работаю учительницей вне штата, чтобы оплачивать счета. Так что…

В этот момент мне показалось, что я должен как-то утешить ее.

— Уверен, скоро у тебя будет контракт.

— Хоть кто-то в этом уверен, – усмехнулась Нора.

Мы надолго замолчали, молчание не вызывало неловкости. Спрятавшись вдвоем здесь, в темноте, мы видели все, что происходило в доме. От этого возникало странное ощущение близости, будто мы были свидетелями чего-то таинственного, даже недозволенного. На кухне сестра Норы ставила чайник на плиту и что-то говорила двум женщинам у столешницы. В гостиную вошла пожилая пара с тарелками, накрытыми алюминиевой фольгой. Зазвонил телефон. Он прозвонил три раза, прежде чем сняли трубку.

— Тебе хочется, чтобы все эти люди ушли? – спросил я.

— Такой ужасный день, я не могу ни с кем разговаривать.

— А кто они?

— Мужчина рядом с мамой – это мой дядя. Он привел друга, который работает в мечети в Лос-Анджелесе, чтобы тот помог нам организовать похороны. Пара, которая пьет кофе на кухне, – это наши соседи. А остальные гости по большей части друзья сестры.

На сосне ухнула сова. Нора подтянула коленки к груди и обхватила их руками.

— Не могу плакать, – сказала она.

— Я тоже не мог плакать, когда мама умерла. Сначала совсем не мог. – Я затушил сигарету.

— Можно стрельнуть у тебя сигаретку? Ты меня искушаешь.

Я щелкнул зажигалкой и заметил буквы, вытатуированные на внутренней стороне ее запястья, но слов разобрать не сумел – было слишком темно и у Норы дрожали руки.

— Конечно, это слабое утешение, – сказал я, – но Коулман, которая работает над этим делом, – отличный детектив. Она обязательно поймает ублюдка, который это сделал.