Книга Другие американцы, страница 24 – Лайла Лалами

Но жена подвинула ко мне газету.

— Я не читаю по-английски, – раздраженно буркнул я, хотя, честно признаться, немного читать умею: могу, например, заполнить заявление о приеме на работу или понять, что написано на бумажках, приколотых к пробковой доске в продуктовом. Сдается дом. Продается машина. Требуется уборщик.

— Это о том несчастном случае, – сказала она и ткнула указательным пальцем в статью, чтобы привлечь мое внимание. Еще до рождения детей Марисела ходила на курсы английского, а теперь, когда они пошли в школу, сидит с ними по субботам в библиотеке, когда они читают, так что и у нее получается читать все лучше и лучше. Это она разговаривает с хозяином квартиры, если потечет кран или когда мы опаздываем с арендной платой.

— Тут написано, что полиция просит помощи в расследовании. Вот. Читай.

— Я без очков ничего не вижу, – сказал я.

Марисела достала очки из кармана фартука и положила их передо мной на стол. В то время она работала в доме престарелых, ухаживала за стариками, которые не могли больше сами о себе заботиться. Эта работа изменила ее. Каждый ее жест теперь источал обезоруживающее терпение.

Я отодвинул очки в сторону.

— Попозже, – сказал я и откусил кусочек, но вкус был не тот. Хоть сэндвич, обернутый алюминиевой фольгой, лежал на теплой сковородке, булочка болильо впитала все соки, и мясо стало сухим. Одно разочарование за другим, ну что за день.

— Что это? – спросил я.

— Они ищут свидетелей.

Уже миллион раз объяснял ей, что я не свидетель. Я не видел, что случилось. Все, что видел, – как человек упал на землю. Я открыл болильо, соскреб с мяса лук и чили и ткнул в него ножом.

— Это свинина?

— Здесь написано, что жертва жила в Юкка-Вэлли.

— Ты же знаешь, я не люблю с говядиной. Вкус совсем не тот.

— Ему был шестьдесят один год. Остались дочери и внуки.

Она сказала это, чтобы я заглянул в газету, и пришлось в конце концов надеть очки. На фотографии был изображен пожилой мужчина с широким лбом и вьющимися седыми волосами, он сидел в кресле и улыбался кому-то за кадром. На коленях у него лежала бумажная тарелка со скомканной салфеткой и недоеденным куском шоколадного торта. Такие фотографии делают во время какого-нибудь праздника – Рождества или дня рождения, – когда дом полон родных и друзей, все танцуют и веселятся. Подпись под фотографией гласила: «Дрисс Геррауи». Помню, я подумал: «Какое странное имя».

— Он откуда родом? – спросил я.

Марисела наклонилась над статьей.

— Здесь не написано.

Я подумал, что этот человек вряд ли был американцем. Скорее всего, он, как и я, иммигрант. А Геррауи звучит похоже на Герреро, но имя явно не испанское. Ножом я положил булочку обратно на мясо.

— Это не свинина, – сказал я.

— Свинина. Я просто срезала весь жир, – объяснила Марисела.

Было еще кое-что, что изменилось с тех пор, как жена начала работать в доме престарелых. Она решила, что мы должны есть только «здоровую» пищу. Больше никаких чичаррон^[13] перед телевизором. Никакого мороженого после ужина. Не больше одной ложки сахара в утреннем кофе. А теперь она еще и срезает жир с карнитас – с таким же успехом она может срезать всю радость с моей жизни.

— Хочешь, полью мясо соусом? – спросила она, похлопав меня по руке. – Сейчас сделаю.

Она отнесла тарелку на столешницу и принесла ее обратно через несколько минут. Я откусил еще кусочек. Мясо стало влажным, но вкус все равно был не тот. Как часто все идет наперекосяк из-за глупых случайностей. Если бы сегодня утром я повернул налево на развилке, мы с Энрике не опоздали бы к первому клиенту, и хозяйка не рассердилась бы так сильно. Мы бы выполнили график, и босс не обозвал бы нас ленивыми. Но я сидел за рулем, а Энрике смотрел в карту, как у нас было заведено. Когда он смотрел на дорожные знаки и говорил «налево» – я поворачивал налево. Еще одна случайность: если бы я работал в мотеле вечером в субботу, а не в воскресенье, то не оказался бы на 62-м шоссе в ночь аварии. И никогда бы не увидел этого старика, этого Геррауи. Даже не узнал бы, как его звали.