Книга Другие американцы, страница 37 – Лайла Лалами

— Послушай, – сказала я, – я ничего у него не выпрашивала.

Мой голос потонул в звуках фортепианной увертюры.

Женщина, сидевшая на ряд позади нас, наклонилась вперед и шикнула.

— Ну и что, что не выпрашивала, – проворчала Сальма. – Мне теперь что, пожалеть тебя? И почему ты всегда в чем-то обвиняешь Тарека?

— Сколько раз мне повторять одно и то же? Я ничего не знала о страховке.Не понимаю, почему ты так злишься, я ничего не сделала. А Тарек всегда…

Чья-то холодная рука схватила меня за плечо, и я вздрогнула от неожиданности.

— Или замолчите, или выйдите из зала, – сказала женщина. У нее были темные глаза и коса, заплетенная набок. Будто постаревшая миссис Нильсен, моя первая учительница, вдруг возникла передо мной.

— Уберите руку, – резко ответила я.

Занавес поднялся. На сцене стояли король и королева, они любовались маленькой принцессой, спящей в колыбели. Меня настолько выбили из колеи обвинения сестры, что было трудно сосредоточиться на пьесе. К тому же костюмы были сшиты кое-как, а лица детей слишком сильно раскрашены. Когда одна из фей преподносила свой дар Авроре, она чихнула, и зеленые блестки разлетелись в разные стороны, только в колыбель не попали. Хорошо хоть, спектакль оказался недолгим. За сорок пять минут принцессу прокляли, укололи веретеном, заколдовали и заперли в королевском дворце. Аида и Заид наконец появились как ночные стражники: они спали, когда принц прошел мимо них в спальню принцессы. Поцелуй, проклятье снято, и зал взорвался аплодисментами.

Как только занавес закрылся, я снова повернулась к сестре, но Сальма, проигнорировав этот мой жест, энергично прокладывала себе путь к выходу. Ей очень хотелось, чтобы я исправила ситуацию, но, даже если бы я могла это сделать, это не изменило бы папиного выбора и того, что он о нас думал. Он считал, что Сальма справится без его помощи, а я – нет. Но ей казалось, что это значит нечто совсем другое: что он любил ее меньше, чем меня. Я вышла на улицу, небо казалось мутно-оранжевым, а воздух – тяжелым от жары. Сальма стояла у качелей, и в глазах ее блестела зависть, которая не позволила мне больше произнести ни слова.

Я не ожидала, что такая умная женщина, как моя сестра, будет завидовать, и тем не менее она завидовала. В действительности зависть терзала ее с того самого дня, как она узнала, что меня приняли в Стэнфорд. Сальма училась в государственной школе в Сан-Бернардино, но в медицинский колледж поступить не смогла и пошла учиться в стоматологическую школу Лома-Линда, чем была весьма довольна, пока мне не пришло письмо о зачислении в Стэнфорд. Она не разговаривала несколько дней. А мама, напротив, только и делала, что рассказывала всем об этом. Брату и его семье, новым друзьям из мечети, соседям по улице. Внезапно все, что я говорила или делала, стало для нее чуть ли не гениальным. Ее одобрение было настолько приятно и непривычно, что, возможно, именно поэтому я и решила изучать медицину. Но когда три года спустя я позвонила домой и сказала, что передумала учиться в медицинском колледже и хочу заниматься музыкой и учиться в Миллс-колледже, мама пришла в ужас, а сестра посчитала, что я просто рехнулась. Мама не могла поверить, что все эти годы математики, биологии и химии закончатся камерным квартетом и джазовым ансамблем.