Книга Другие американцы, страница 73 – Лайла Лалами

— А ты еще играешь? – спросила я.

— Да нет, музыку я бросил после школы. Даже не знаю, где моя гитара. Наверное, валяется где-то в отцовском гараже.

— Помнишь, как мы ездили на выступление Лос-Анджелесского филармонического оркестра?

— Конечно, в последнем классе.

— Я тогда в первый раз увидела здание, спроектированное Фрэнком Гери. Я вообще тогда в первый раз оказалась в концертном зале. Рядом со мной сидела женщина в атласном платье и перчатках, и она все указывала мужу на знакомых. Говорила, как взволнована, как счастлива послушать Массне. Филармонический оркестр так редко его исполняет. Но потом заявила, что концерт ей не понравился, потому что исполнение было богомерзкое. Богомерзкое! Это слово я встречала раньше только в книжках. Никогда не слышала, чтобы кто-то так говорил. Я решила тогда, что в больших городах все так говорят. С каким же нетерпением я ждала, когда поступлю в колледж и уеду.

— Я помню тот день, – тихо произнес Джереми. – Мы съели тогда вместе твой ланч.

— Правда?

По его взгляду я поняла, что тот момент имел для него какое-то особое значение. И тогда я подумала, как странно устроена память. Кто-то помнит какое-то событие, долго вспоминает его, живет им, а для кого-то другого то же самое событие совершенно ничего не значит и стирается из памяти навсегда.

Через минуту он спросил:

— Оправдал Стэнфорд твои ожидания?

— И да и нет, – ответила я.

Точно такими же, как в рекламной брошюре, оказались только здания, а все остальное совершенно другим, особенно люди. В школе я была единственной арабкой, но теперь жила в общежитии с ребятами из совершенно разных слоев общества, и потому не чувствовала себя больше такой одинокой. И все-таки всякий раз, когда открывала рот, выставляла себя деревенщиной. Однажды на первом курсе я отвечала на какой-то вопрос по архитектурному дизайну и французское выражение «изящные искусства» произнесла как «базар». Преподаватель засмеялся и поправил меня: beaux arts – это два слова. И первое слово произносится «бо», а не «ба». Тогда казалось, что мне никогда не избавиться от провинциальности в речи, в одежде, в самой себе. Но со временем я приспособилась и научилась получать удовольствие от того, что предлагал мне город.

— Я так долго об этом мечтала, – продолжила я, – что реальность не могла не проиграть моему воображению.

Слышно было, как в кустах свистит и щелкает кактусовый крапивник. Поверх плеча Джереми я глянула в сторону звука, а когда тот стих, неожиданно поймала на себе его взгляд. В нем промелькнуло желание. Не знаю почему, но мне захотелось погасить его, не позволить ему разгореться.

— Ты слышал о Максе Блумхофе?

— Нет. Кто это?

— Он написал замечательную книгу об апартеиде в Южной Африке. Она называется «Пока не наступит ночь». Некоторые считают ее современной классикой. Еще он написал книгу «Мы сами» о Северной Ирландии. Послабее, но тоже стала бестселлером.

— Погоди, я, кажется, понимаю, о ком ты. Я видел его один раз в передаче «Дейли шоу».

— Да, это он. Я познакомилась с ним в арт-резиденции на севере штата Нью-Йорк. Я никого там не знала, но однажды вечером он сел рядом со мной, заговорил, и я вдруг почувствовала себя легко и свободно. Спросил, над чем я работаю, а потом, послушав небольшое камерное произведение, которое я только закончила, сказал, что я самый талантливый музыкант из всех, что собрались в этом месте. Думаю, мне льстило его внимание. Потом он сказал, что я любовь всей его жизни и что он не может жить без меня.