Онлайн книга «Мемуары мавра»
|
Но наше неумение охотиться привело к тому, что другие индейцы стали подшучивать над Квачи из-за его новых друзей, пока ему это не надоело. — Идите собирать коренья с женщинами, – сказал он однажды, потирая шрам на подбородке и стыдливо отводя взгляд. – Это простая работа. Дорогой читатель, это оказалось не так. Коренья принадлежали высоким растениям с шипастыми стеблями, которые росли на болоте в полулиге от деревни. К тому времени устричные банки вблизи нашего лагеря почти опустели, и Дорантес с Кастильо присоединились к нам на болоте. Вода была холодная и мутная, а длинные листья растений оплетали нам ноги. Приходилось копаться руками глубоко в грязи, а когда удавалось выдернуть корень, расплачиваться за это приходилось глубокими порезами на руках и ладонях. Женщины капоков сначала посмеивались над нашей медлительностью, но потом научили нас, как выдергивать растения, не царапая рук, и как очищать коренья перед тем, как поджарить. Иногда, когда они устраивали перерыв в тени деревьев, они делились с нами едой. Они пели и болтали, смеялись и нянчили детей, которых привязывали ремнями к спине перед тем, как вернуться в болото. Именно слушая женщин, я начал понемногу изучать их язык. Сначала мне было трудно произносить непривычные гортанные звуки языка капоков. Слова вроде «тешедальж» и «хамдолок», столь непохожие на другие известные слова, обозначавшие «кость» и «перо», словно дразнили меня, возникая в те моменты, когда я этого меньше всего ожидал. Меня озадачил порядок слов в языке капоков, где деятель и объект действия предшествовали самому действию. Когда я говорил «бавуус ни квиаможа», одна из женщин неизбежно поправляла меня: «ни бавуус квиамоджа». Но день за днем, подобно ребенку, я учил новые слова. В конце концов я смог поддерживать более долгие беседы с новыми друзьями. — Откуда у тебя шрам на подбородке? – спросил я как-то у Квачи. Мы сидели возле его хижины, подставляя лица последним лучам заходящего солнца. Я помогал ему делать стрелу. Моя задача состояла в том, чтобы держать острие на месте, пока Квачи привязывает его оленьей жилой к древку. Квачи кивнул в сторону Эленсона, стоявшего в нескольких шагах от нас и показывавшего детям, как правильно держать лук. — Достался от брата, – сказал Квачи. – Мы бегали по лесу и толкались. Он толкнул меня слишком сильно, и я ударился лицом о пень. Хотя Квачи и называл Эленсона братом, они не были родней. Квачи потерял мать еще во младенчестве и погиб бы, если бы его не выходила мать Эленсона. Поэтому они стали очень близки, и их редко видели по одиночке. Наверное, поэтому я и считал их неразлучной парой и даже не различал… Но шли недели, и, узнав их получше, я обнаружил, что Квачи был более щедр к нам, потерпевшим крушение, более терпим к нашим нравам и больше сочувствовал нашему горю. Он бы продолжал отдавать нам свою дичь, несмотря на возражения касика, если бы Эленсон не настоял на том, чтобы он перестал это делать. * * * В один из зимних дней кузнец Эчеверрия пожаловался на боль в животе. Товарищи посоветовали ему поститься и читать «Аве, Мария», но, несмотря на это, он продолжал стонать. Его рвало даже во сне. Однажды утром отец Ансельмо, возвращавшийся с водой от источника, нашел его свернувшимся в калачик под деревом с крепко сжатой сосновой шишкой в правой руке. Мы отнесли Эчеверрию на небольшую поляну к югу от реки и уже собирались положить его в могилу, когда плотник Фернандеш попросил нас остановиться. Он хотел снять с Эчеверрии пояс. |