Книга Мемуары мавра, страница 79 – Лайла Лалами

— С такой же татуировкой? – спросила у нее Раматуллаи. – С семью зубцами?

Прачка, пухлая низенькая женщина с густыми бровями и забранными в высокий пучок волосами, стояла, опираясь бедром о прилавок, и складывала полотенца, быстро и ловко выравнивая их края.

— С семью или с девятью – мне-то откуда знать? – ответила она. – Но это был гребень.

— Когда она здесь была?

— На прошлой неделе.

— С хозяйкой?

— С хозяйкой, разумеется. Ты же не думала, что она могла прийти в баню одна?

Раматуллаи замолчала, но как только тем же вечером я вернулся домой, она пересказала все мне, снова и снова повторяя слова прачки: «Она похожа на тебя».

После этого всякий раз, когда Раматуллаи отправляли с поручением в город, к мяснику или пекарю, к портному или к сапожнику, она расспрашивала встречных рабов или слуг об Амне – она была убеждена, что в тот день в бане побывала Амна, хотя такую татуировку могла носить любая девочка из ее племени. Потом, вскоре после христианского праздника Рождества, соседский слуга сказал ей, что видел татуировку у девочки в больнице Святой Анны. Она принесла туда корзинку с провизией для пожилой женщины.

— Это она, – сказала Раматуллаи. – Я знаю, это она.

— Тогда отправь ей записку, – предложил я.

— Я не умею писать, Мустафа. А она не умеет читать.

— Я могу написать письмо за тебя, а она найдет кого-нибудь, кто ей прочтет.

— Читающего на арабском? Здесь, в Севилье?

— Да, – ответил я. – Кого-нибудь вроде меня.

И я написал письмо самым красивым почерком, на который только был способен, на листке бумаги, который стащил у хозяина, макая кончик пера в горшочек с краской индиго. Заглядывая мне через плечо, Раматуллаи диктовала: «Дорогая Амна, это письмо от твоей мамы. Я живу в доме в квартале Триана. Хозяина зовут Бернардо Родригес. Он известен в городе, и его дом нетрудно найти, если спросить на рынке. Я в добром здравии, хвала Аллаху, и молюсь о твоем здоровье. Напиши мне и расскажи, где ты».

По ее указанию я подписал письмо: «Твоя любящая мама».

Раматуллаи дула на чернила, пока они не высохли, потом сунула крошечный клочок бумаги в корсет. Она сидела рядом со мной на сизалевой циновке, и я чувствовал запах лаванды от ее платья. Я позволил себе положить правую ладонь на ее левую руку, и она не отстранилась. Мы долго сидели так, рука об руку. Мне никогда не приходило в голову отправить письмо своим братьям. Но почему? Я решил, что, наверное, мне было слишком стыдно рассказывать им о своей нынешней жизни: о крещении, избиениях, каморке за кухней. Возможно, мне не хотелось усиливать их скорбь от моего отсутствия. Или, возможно, дело в том, что женщины, в отличие от мужчин, никогда не забывают поддерживать семейные связи.

* * *

Однажды вечером я уже начал засыпать, когда услышал звон медных горшков, висевших на перекладине в кухне. Неужели в дом забрался вор? Какой-то миг между сном и бодрствованием я оставался на месте, лежа на соломенном тюфяке, пока вдруг не подумал о Раматуллаи. Тут я вскочил, и сон как рукой сняло. Я выбрался из своей каморки, вооруженный лишь свернутым в жгут одеялом, надеясь застать вора врасплох на месте преступления. Вышел в темный дворик, напрягая зрение и слух на случай, если за колоннами затаились сообщники. Из кухни доносился скрежет металла. Вору, похоже, не было никакого дела до шума, который он производит. Я осторожно толкнул дверь.