Онлайн книга «Мемуары мавра»
|
Длинные ноги Раматуллаи бились в темноте под весом Бернардо Родригеса. Я видел ее розовые пятки, которые то поднимались, то опускались. Несмотря на лязг горшков и тяжелое дыхание хозяина, Раматуллаи услышала, как открылась дверь. Она повернулась лицом ко мне. Мы смотрели друг на друга над спиной хозяина. Наш безмолвный обмен взглядами говорил, что мы оба никак не можем поверить в происходящее. Каждый раб знал, что такое возможно, но никто не верил, что это случится, пока это не случалось. Нас обоих переполняли боль, злость и жажда бунта. Но в конце концов верх взял страх. Она отвернулась, а я, потупив взор, вернулся в свою каморку. Раматуллаи не говорила о насилии, которое ей приходилось терпеть, а я не заводил об этом разговора, но в ту ночь и на протяжении многих последующих ночей этот образ терзал меня. Когда я заходил на кухню и видел изгиб бедер Раматуллаи, я старался не думать о коротких пальцах хозяина, сжимавших их. Старался не думать о его губах, касающихся ее шеи. И в особенности старался не думать о том, как его колено раздвигало ее колени на той самой циновке, где мы сидели каждый вечер. Всякий раз, когда эти мысли приходили, я перетасовывал их, словно карточную колоду, с менее болезненными воспоминаниями, надеясь каким-нибудь образом избавиться от них навсегда. Хоть мы и не разговаривали о насилии, которое творил хозяин, мы начали искать способы ему отомстить: Раматуллаи плевала ему в еду и питье, а я мог уронить ящик с товаром на пути из порта. Мелкие, еле заметные проявления мести, какие обычно только и остаются слабым. Они раздражали его, но не всегда давали нам ожидаемое удовлетворение. Иногда наши действия давали и обратный результат: он наказывал нас за малейшие провинности. Раматуллаи оправдывала свое имя – она была настоящим благословением Аллаха, потому что стала единственным моим другом в этом доме, единственным человеком, с кем я мог говорить, единственным, кто разделял со мной боль изгнания и неволи. Когда хозяин выпорол меня за разбитый горшок, она натерла маслом рубцы от бича; когда хозяйка в порыве гнева остригла Раматуллаи волосы, я сказал, что так ей даже больше идет. Наша дружба росла и крепла не только из-за общих испытаний, но и из-за того, что нам не с кем больше было их разделить. Все чаще слова, которыми мы обменивались на кухне после ужина, звучали как разговоры старых друзей, людей, проживших вместе достаточно долго, чтобы обзавестись собственным, понятным только им языком. Мы часто говорили о письме – мы думали, что Амна его получила, но пока не смогла найти того, кто его прочитает, или что она нашла кого-то, кто смог прочитать письмо, но никто не согласился написать ответ, или что хозяйка перехватила письмо до того, как Амна успела его отправить. Но мы могли лишь гадать. Все равно что смотреть на ясное небо и пытаться угадать, когда пойдет дождь. И все же в лавке я продолжал высматривать горбуна. * * * Прошел год, за ним – другой. Мой хозяин процветал. Корабли, приходившие из Индий, привозили всякий раз удивительные товары: цветастые красно-желтые перья попугаев, которые вошли в моду у испанских дам; съедобный корень под названием батат со странным крахмалистым вкусом; ковры, полные необыкновенно мелких деталей. И все эти новинки хорошо продавались в Севилье. Но все равно Родригес беспрестанно жаловался на налоги, которыми Каса-де-Контратасьон облагала все, что он ввозил. «Как может приличный и честный человек вести дела, если он так опутан правилами и условиями, которые устанавливает корона?» – спрашивал он, складывая ладони в мольбе. Услышав этот вопрос, его друзья, большинство из которых в том или ином виде участвовало в такой же торговле, редко отвечали. Они не разделяли его обид, или если и разделяли, то не жаловались на это так часто. |