Книга Тени над «русским Чикаго», страница 58 – Александр Домовец

Впрочем, интерес этот, похоже, был выборочный. Как сообщил начальник участка, Данилова не менее двух раз заметили выходящим из аптеки Готлиба Крауса в центре Сарепты. Ещё один-два раза его видели гуляющим поблизости.

— Уже интересно, – заметил я. – Насколько знаю, Данилов на здоровье никогда не жаловался и по докторам не ходил. По аптекам тоже.

— Ну, мало ли, – возразил Подшибякин. – Мог и занедужить, все под богом ходим.

— Оно так. Но почему за лекарством надо ехать непременно в Сарепту? В Царицыне что, своих аптек не хватает?

Соколов громко высморкался и меланхолически посмотрел на меня.

— Трафаретная мысль, – оценил он. – Раз аптека, то непременно уж лекарства и болезни. У Готлиба Крауса, чтобы вы знали, кроме снадобий продаётся прекрасный бальзам. Ещё его отец с дедом по собственному рецепту сочиняли.

Подшибякин кивнул и даже вроде как облизнулся.

Выяснилось, что Герман Валерьянович был большим поклонником этого напитка. Готовили сарептский бальзам из двадцати степных трав и настаивали на винном спирте. «Ничем не хуже рижского, право слово!» Напиток был широко известен, охотно раскупался путешественниками и даже получил в 1867 году золотую медаль Всемирной выставки в Париже.

— Бальзам – оно, конечно… – задумчиво сказал Алексей.

— Ну, может, вы и правы, – согласился я. – Но всё равно есть минимум два непонятных обстоятельства.

— А именно?

— Данилов – это не праздный обыватель, это офицер на службе. С чего он за короткое время дважды, а то и трижды всё бросал и ехал в Сарепту? Не ради же одного бальзама? Путь-то не близкий. Это во-первых. Далее, Николай Трифонович, помнится, оценил каждую поездку минимум в день. Должен же был Данилов как-то объяснить помощнику своё отсутствие на службе. Однако Бабушкин о визитах начальника в Сарепту ничего не знает. Почему?

Алексей энергично, до пиджачного треска, расправил плечи.

— Врёт как сивый мерин, – сказал спокойно. – Всё он знает, но по каким-то причинам не говорит.

— Не обязательно, – задумчиво произнёс Подшибякин и огладил горшочек. – Данилов мог оправдывать своё отсутствие какими-нибудь личными делами, не связанными с Сарептой. Вот Бабушкин и не знает.

— Согласен, – сказал я с досадой. – Вполне возможный вариант. Однако…

Захотелось мне вдруг поделиться с доверенными сотоварищами своими смутными мыслями. Или, точнее говоря, неясными подозрениями. Именно смутными и неясными.

Уже дня два-три я ложился и вставал с ощущением, что в деле Данилова – уже вроде бы ясном и определённом – не всё ясно и не всё определённо. Почему я так думал? Почему царапали некие мелочи, сущие клочки и обрывки событий, которые между собой не вязались и смазывали как бы очевидную картину?

Соколов слегка приоткрыл глаза и посмотрел на меня с интересом.

— Вас что-то смущает? – осведомился деловито.

Проницателен был дознаватель, не отнять.

— Смущает! – рубанул я. – Бабушкин меня смущает. До того смущает, что я попросил Николая Трифоновича установить за ним негласное наблюдение.

Соколов хмыкнул.

— Так вот зачем у меня вчера без объяснения причин взяли двух лучших филёров, – то ли сообщил, то ли пожаловался он.

— Виктор Петрович просил не афишировать, – буркнул Подшибякин.

— Ну, взяли и взяли… – Соколов слегка повернул ко мне умную голову. – А чем вызвано желание установить наблюдение, Виктор Петрович? Если не секрет, конечно?