Книга Тени над «русским Чикаго», страница 59 – Александр Домовец

— Никаких секретов. Я вам рассказывал, что Бабушкин сочинил весьма странную записку насчёт образа жизни Данилова. Почитать её, так покойный, кроме службы и отдыха, ничем не занимался. Хотя мы установили, что Данилов был не безгрешен – увлекался выпивкой, картами и женщинами… И Бабушкин, спрошенный в лоб, это подтвердил.

— А почему не указал в записке?

Я поднял палец.

— В этом-то всё и дело! Бабушкин возмущённо заявил, что офицерская честь и простая порядочность не позволяют ему копаться в грязном белье покойного начальника. Потому и не написал ничего порочащего, хотя и был в курсе. Готов, дескать, понести наказание за необъективно составленную записку. При этом горячился, нервничал, даже на фальцет срывался… – Я потёр лицо руками. – В общем, юноша бледный со взором горящим. Алексей Митрофанович сравнил его в части благородства с князем Мышкиным.

— Ну, и сравнил, – сказал Алексей. – А что такого? Бабушкин же влюбился в Юлию Репину, а Данилов перешёл дорогу. Другой бы на месте поручика воспользовался случаем и расписал соперника под хохлому с ног до головы.

Подшибякин покрутил головой.

— Действительно, благородство изрядное, – оценил он. – Но что в этом подозрительного?

— Дело в том, Николай Трифонович, что, готовясь к поездке в Царицын, прочитал я служебный формуляр Бабушкина.

— И что там интересного?

Я выдержал небольшую паузу.

— В формуляре подчёркиваются такие черты поручика как хладнокровие, отличная реакция и безукоризненное владение собой в трудных ситуациях. Повторяю: хладнокровие и самообладание. – Я оглядел слушавших меня с большим интересом сотоварищей. – А теперь скажите, господа, как эти черты характера соотнести с его горячностью, волнением и повышенным тоном при обсуждении Данилова? Это же поведение институтки!

Наступившее молчание прервал Соколов.

— Очень любопытное психологическое наблюдение, Виктор Петрович, – сказал он, кивнув одобрительно. – Одно с другим не вяжется, это верно. И если всегда выдержанный, хладнокровный человек вдруг повёл себя с оттенком истерики, то что? – И сам себе ответил: – Либо его что-то задело за живое, и задело крепко. Либо же из каких-то соображений истерику играет. А если играет, то с какой целью?

Добрейший Герман Валерьянович подобрал самое точное слово. Во время ужина и разговора с Бабушкиным я интуитивно ощущал в его словах некую наигранность пополам с неискренностью. Он словно выставлял свою порядочность напоказ, кичился ею. Вроде бы истинно порядочные люди так не поступают.

— Чем дальше в лес, тем больше дров, – резюмировал Подшибякин. – Мы уже подозреваем Бабушкина. Кстати, а в чём мы его подозреваем, Виктор Петрович?

— Пока ни в чём, – ответил я. – Разве что в неискренности и ненатуральном поведении. Само по себе ни то, ни другое не наказуемо, если только за этим не скрывается нечто большее.

— Ну, предположим, скрывается…

— Тогда будем выяснять, имеет ли это большее какое-либо отношение к убийству Данилова. Хоть голову оторвите – не всё с этим убийством так просто, Николай Трифонович.

Густые брови полицмейстера сомкнулись на переносице.

— Как понимать, Виктор Петрович? – пророкотал он. – Вы полагаете, что Силантий нас обманул?

— Нет, – сказал я. – Не полагаю.

Соколов кашлянул и заворочался на стуле.