Книга Полонез, страница 113 – Александр Домовец

— Иди за мной, сынок, — зовёт он, продолжая хихикать.

— Ты сдурел, папаша? — откликаюсь неприветливо. — Пусть мне сначала руки развяжут. Я ж тут шею сломаю.

— Не сломаешь, — рычит один из подручных. — Я тебе помогу.

И действительно, пока я осторожно спускаюсь вниз по осклизлым трухлявым ступенькам, он крепко держит меня за шиворот, не давая упасть.

Подвал оказывается каменным мешком без единого окошка с высотой потолка примерно полтора моих роста. От каменных стен и пола несёт могильным холодом, в углу валяется груда гнилой соломы. Однако самое интересное не это. Интереснее, что в одну из стен вделаны цепи с железными браслетами на концах. Кандалы для рук и для ног… Конечно, о нравах и обычаях парижского дна я наслышан (всё-таки уже больше полугода живу в столице), однако ни в одном из рассказов тюремная камера не фигурировала. Да, воры, грабители, мошенники, убийцы и дальше в том же духе. Но зачем лихим людям подземная тюрьма, снабжённая кандалами и чем-то напоминающая пыточную?

Пока я размышляю на эту тему, Убогий, поставив свечу на табуретку, берёт лежащий в углу молоток и горсть болтов. Сначала он быстро и явно привычно заклёпывает на мне ножные кандалы. Подмывает пнуть его ногой в челюсть, но что толку? Подсобники Зыха держат крепко, да и сам человек-сова с перевязанной головой рядом. Шансов справиться со всеми разом нет… Затем так же ловко Убогий заковывает руки. И всё. Я беспомощен. Образцово безнадёжная ситуация. Лучше бы прикончили в особняке, хоть место приличное…

— Готово, — хрипло говорит Убогий, поворачиваясь к Зыху. — Старичок своё дело знает. Он ваш, мсье. Можете резать на кусочки.

— Посмотрим, — скупо откликается Зых. Делает повелительный жест: — Все уйдите.

Остаёмся вдвоём. Заложив руку за борт сюртука характерным наполеоновским жестом (ещё треуголку бы), Зых склоняет голову набок и немигающе изучает меня. Мне не остаётся ничего другого, как изучать его. Некоторое время играем в молчанку.

— Для кого пан шпионит? — задаёт наконец Зых естественный и потому неизбежный вопрос.

— Это не важно, — отвечаю, стараясь говорить как можно спокойнее.

И получаю сильный удар в лицо… Какой неудачный день — сплошные побои.

— Так для кого? — мирно спрашивает Зых, дождавшись, пока я выплюну кровь с разбитых губ.

Щадя лицо, вынужден поддержать диалог.

— Назвать людей, на которых работаю, я могу, — произношу медленно. — Но лучше тебе их не знать.

— Заинтриговал… Это почему?

— Потому что, если я их назову, ты меня отсюда на руках вынесешь, лишь бы тех людей не разозлить.

— Да что ты? — удивляется Зых.

И, чтобы подчеркнуть удивление, сильно бьёт кулаком в живот. С улыбкой наблюдает, как я, повиснув на цепях, пытаюсь отдышаться. Со всего размаха добавляет ещё. Из рассказа Каминского я знал, что Зых — ненормальный садист, а теперь получаю сомнительное удовольствие удостовериться в этом лично.

— Пока ты меня бьёшь, разговора не будет, — говорю, наконец, твёрдо. Хотя и не очень внятно.

— Я тебя не бью, — возражает Зых. — Это так, баловство. Молись, чтобы я тебя не отдал Убогому. Главный изверг в Сите, — его тут все боятся. Вот с ним, если доведётся, с ума сойдёшь от боли, визжать будешь, как свинья. А я посмотрю, послушаю…

— Ну, повеселись напоследок, — говорю равнодушно. — Но только потом не говори, что я тебя не предупреждал.