Онлайн книга «Полонез»
|
Совещание продолжается. Сегодня намечаем практические меры по реализации плана полковника Заливского. Трое из нас после рождественских праздников должны под видом путешественников выехать в Галицию, чтобы на месте определить удобные места для перехода границы партизанскими отрядами. (Заливский уже там и занимается тем же самым.) Четвёртому поручают составить тексты небольших, но пламенных прокламаций, которые должны убедить местное крестьянство поддержать партизан Заливского в их борьбе с российскими гарнизонами в Царстве Польском. Доходит очередь и до меня. — А вам, друг мой, я хочу доверить сложную и очень ответственную часть работы, — многозначительно говорит Лелевель, пристально глядя в глаза. Поднявшись, щёлкаю каблуками сапог и наклоняю голову. — Готов оправдать доверие, пан председатель! — рапортую по-военному. Вот как поручик рапортовал бы генералу. И хотя Лелевель не генерал, а я не поручик, при обсуждении военных планов мой тон вполне уместен. Благосклонно улыбнувшись, Лелевель объясняет суть моего задания. Мне поручается заняться отбором эмигрантов, желающих вступить в отряды Заливского. Но прежде чем внести человека в список, я должен с ним встретиться лично, подробно переговорить, объяснить задачи и условия будущей службы. Представив объём предстоящей работы (с каждым! Лично!), мысленно ёжусь. Впрочем, нет худа без добра. Лелевель обещает выделить мне отдельный кабинет. А поскольку отдельные кабинеты в особняке лишь у председателя, Зыха и ещё у трёх членов Комитета, мой статус резко повышается. Интересно, кого будут выселять? Распределив поручения, Лелевель в очередной раз напоминает нам о необходимости соблюдать конфиденциальность. — С прискорбием должен заметить, что сведения об экспедиции полковника Заливского уже просочились в общину и стали предметом всеобщего обсуждения, — сурово говорит он, поочерёдно изучая взглядом каждого из нас. — А значит, могли дойти до тех, для кого они вовсе не предназначены, со всеми вытекающими последствиями. Я имею в виду российское посольство и французское правительство. — Не дай бог! — пылко реагирует Гуровский. — Кто-то из нас не умеет держать язык за зубами, — продолжает председатель. (Зых энергично кивает.) — Говорю «из нас», поскольку план восстания докладывался только здесь, в этом кабинете, в вашем присутствии. Подчёркиваю: только здесь! И тем не менее он быстро стал общественным достоянием… Делайте выводы, панове. Ценой чьей-то болтливости может стать провал всего предприятия. Некоторое время молчим, обдумывая слова председателя. Затем с видом мрачным и решительным встаёт Ходзько. — Не будем теперь выяснять, чья именно болтливость стала причиной разглашения секретных сведений, — веско заявляет он. — Мы, слава богу, не полицейские и не сыщики. Что было, то было. Но я предлагаю всем нам поклясться шляхетской честью, что впредь никто ни единым словом не обмолвится на стороне о подготовке восстания. Я первый готов принести такую клятву. — Выдержав паузу, поднимает правую руку и произносит твёрдо: — Клянусь! Растроганный Лелевель благодарно кивает соратнику. Грузно поднимается Гуровский. — Я тоже клянусь! — восклицает он, воздев руку. — Клянусь! — Клянусь! — Клянусь!.. Это слово торжественным эхом мечется по кабинету. Каждый из нас поднимает руку в знак того, что скорее вырвет язык, чем проговорится о подготовке восстания. Лица горят волнением, словно в этот миг мы совершаем нечто большое и важное, хотя речь идёт всего-навсего о том, чтобы поменьше болтать. Ну и что? Поляк он и есть поляк — воспламеняется по любому поводу. А уж если речь идёт о шляхетской чести… Хорошо хоть не поём «Еще Польска не сгинела». А-а, нет, уже поём. Затянул Ходзько, подхватили Лелевель с Гуровским, а остальным и деваться некуда. |