Книга Синдром отмены, страница 57 – Виктория Сталь

— Мика, — сказал Кирьян устало.

— Что «Мика»? Я просто предлагаю конструктивный диалог!

— Помолчи пять минут. Дай им прийти в себя.

— Я и так молчал! Я всю ночь молчал! Я...

— Три минуты. Просто помолчи три минуты.

Мика замолчал. Засопел обиженно. Но через три минуты, ровно через три (Кирьян засёк по часам), снова открыл рот. Правда, на этот раз о деле.

— Кстати, я тут подумал. Тот охранник в саду, он же нас не видел?

— Видел, — сказал Герман. — Но не запомнит.

— Почему?

— Потому что я вырубил его до того, как он сфокусировал взгляд. Мозг не успел записать картинку. Он очнётся и не сможет описать ни лиц, ни количества нападавших.

— Это вообще возможно?

— Меня учили этому.

— Жесть, — Мика помотал головой. — Ты вообще человек или ходячее оружие?

— Мика! — рыкнул Кирьян.

— Молчу, молчу!

Но Герман не обиделся. Он уже понял: у Мики это не от злости. Это от нервов. Он болтает, когда боится, так же, как другие кричат или плачут. Это был его способ справляться. И Герман принимал это.

Машина свернула с трассы на просёлочную дорогу. Здесь не было фонарей, не было разметки, не было ничего, только темнота и лес по обе стороны. Кирьян выключил фары, перешёл на габаритные огни. Рискованно, но необходимо: сверху их уже могли искать, вертолёт или дрон. Романовы имели доступ к таким ресурсам.

Эля смотрела в окно. Там, за стеклом, проплывали чёрные силуэты деревьев. Лес. Тишина. Свобода. Она вдыхала запах мокрой хвои, просачивавшийся через вентиляцию, и не могла поверить, что это реально. Что она больше не в особняке. Что завтра ей не придётся сидеть у окна и ждать шагов Александра. Что сегодня ночью она будет спать, может быть, впервые за три месяца, без страха.

— Куда мы едем? — спросила она.

— В убежище, — ответил Кирьян. — Заброшенный дом в лесу. Там тихо, безопасно. По крайней мере, на первое время.

— А потом?

— А потом посмотрим. Сначала надо замести следы. Потом понять, что Романовы будут делать дальше. Потом найти Марту.

— Ты знаешь, где она?

— Пока нет. Но Мика отслеживает её сигнал. Она выходила на связь два дня назад. Сказала, что уходит в подполье. Я дал ей координаты точки встречи. Если она жива, она придёт.

— Если, — повторила Эля.

Она закрыла глаза. Марта. Её синяк на скуле. Её сухие ладони. Её слова: «Ты огонь. Огонь не гаснет, даже если его топчут». Она должна быть жива. Обязана. Потому что если Марта погибла из-за неё, это будет рана, которая не заживёт никогда.

Герман, словно почувствовав её мысли, сжал её ладонь.

— Мы найдём её.

— Ты обещаешь?

— Обещаю.

Она поверила. Потому что он никогда не нарушал обещаний.

Мика на переднем сиденье обернулся, не выдержав тишины.

— Знаешь, что я понял? — на этот раз он адресовал вопрос Эле. — Когда я впервые увидел твои фотографии, те, что Марта передала, я подумал: «Она похожа на сломанную куклу». Красивую, но сломанную. Сидит у окна, смотрит в пустоту. И я испугался. Не за операцию. За него, — он кивнул на Германа. — Потому что если бы ты была сломана по-настоящему, он бы не пережил. Он бы пошёл туда и убил всех, и себя вместе с ними.

Эля перевела взгляд на Германа. Тот по-прежнему смотрел в окно, но мышцы на его челюсти дрогнули, едва заметно, только она могла это увидеть.

— Я была сломана, — сказала она тихо. — По-настоящему. В первую же ночь. Александр... — она запнулась, но продолжила: — Он сделал так, что я перестала чувствовать. Не боль, боль я как раз чувствовала. А всё остальное. Радость. Надежду. Себя. Я стала пустой. Как комната, из которой вынесли всю мебель. Остались только стены.