Книга Цвет любви – МЫ, страница 124 – Анна Евдо

Клим обогнул поломанные, брошенные неизвестно кем ящики, направляя девушку мимо них. Он замолчал, внезапно осознав, что не сматерился и вообще ни разу не подобрал никаких замен в странном разговоре с Авророй, как уже привык за прошедшую неделю на спор. При этом Рора не воспринимала матершинные слова как оскорбление. Она вообще обладала удивительной способностью принимать всё и всех такими, как есть, и самой оставаться собой.

Погрузившись каждый в свои мысли, они не заметили, что завершили обход там, откуда начали, и зашли на новый круг, продолжая держаться за руки.

— Рорушка, – по крыше прокатился обеспокоенный голос бабы Али, и кучерявая голова появилась в освещённом дверном проёме.

— Баб Алечка, я тут. – Аврора заторопилась выйти из темноты. – Стой, пожалуйста, на месте, здесь мусор валяется, не ходи.

Клим тоже поспешил за Ророй, которая не выпустила его руку. Они попали в полосу света, и только тогда Аврора резко разжала пальцы, вздрогнув всем телом.

— Рушка… Ой, Климушка, и ты тут…

Силуэт маленькой женщины смотрелся чёрным пятном, глядя на которое щурились слегка ослеплённые Аврора и Клим.

— Я пирожков принесла с картошкой и грибами. Пока горячие. Ты же не ужинала. Весь тазик, дурёха, зачем-то захватила. Ну и в дело. Вам обоим хватит. Я сама ещё один утащу с вами за компанию. – Баба Аля говорила без остановки, отчего всё понятнее становилось, зачем на самом деле она поднялась на крышу.

Бабуля тяжело вздохнула, поставила на пол большую чашу, заботливо накрытую полотенцем, и присела прямо на порог.

— Ариана пошла прогуляться вокруг дома… а я сюда… Прости, Аврорушка, что-то сил ждать совсем не осталось.

Рора опустилась на корточки перед бабушкой, обняла её острые коленки и уткнулась в них подбородком.

— Баб Алечка, это ты меня прости. Закат проводила, вино выпила, Клима заболтала, вас с мамой перепугала. – Она потёрлась щекой о морщинистую ладонь, протянутую, чтобы погладить её по голове. – Не очень пока хорошо у меня получается, но получится.

Аврора прижала руку к животу и засмеялась, заморгав часто-часто.

— Р-р-рычит, почуял запах пирожков.

Она перекатилась с пяток на попу и откинула полотенце. Вручила небольшой румяный пирог бабушке, смахивающей украдкой что-то под глазами, передала второй, не глядя, назад Климу, а в третий сама впилась зубами.

— М-м-м, обожаю твои пирожки, бабуль, – довольно промычала Аврора, подцепляя добавку себе и Климу. – Держи. – Снова передала пирожок вслепую через плечо.

— Спасибо. Очень вкусно, баба Аля, – поблагодарил Клим, заступив в тень и привалившись плечом к побрякивающей ручкой о стену двери.

— Кушайте, не буду мешать. – Баба Аля переступила обратно на чердак.

— Я скоро приду, баб Алечка, – произнесла ей вслед Аврора и отложила надкушенный пирожок прямо на стопку целых.

Клим с трудом дожевал остатки второго пирожка. Рора перегородила весь проход, словно забыв, где находится. Она буравила остекленевшим взглядом чердачный сумрак.

— У меня получится, – вдруг громко проговорила она и встала. – Помнишь, я говорила, что не люблю рисовать карандашом?

— Помню. – Клим кивнул, отлипнув от шершавой деревянной поверхности.

— У мамы частой сеткой исполосовано левое предплечье. Маленькой я не понимала, что это такое. Оно просто уродовало мою самую красивую на свете маму, и я ненавидела те тонкие линии, которые как будто кто-то вывел острым карандашом, перепутав кожу с бумагой. Я намеренно отдала правую руку краскам. Даже самая тончайшая линия ими выглядит красиво и плавно. А карандаш режет, как то лезвие, которым мама выреза́ла из себя нестерпимую боль. Карандаши иногда нужны, поэтому, став старше, я в какой-то мере смогла отделить их от маминых шрамов. Научилась управляться ими левой рукой. Хотя тем самым незаслуженно обидела её, ведь она напрямую связана с сердцем. – Аврора приподняла левую руку, рассматривая так, словно видела впервые. – Настало время нам с тобой мириться. А шрамы… Это тоже узоры. Их рисует неизвестный художник, который почти никем не понят. Его считают больным и жестоким. Его искусство отвратительно. Оно убивает. Или учит, и тогда его невыносимые уроки усваиваются навсегда. К сожалению, гораздо лучше, чем те, что проходят без боли.