Книга Слова в "Уголке", страница 10 – Лина Лионова

Марк сидел у окна, привычно склонившись над книгой. Он держал чашку в левой руке, а правой переворачивал страницы — медленно, внимательно, будто боялся пропустить что-то важное. Лина старалась не смотреть, но взгляд сам тянулся к нему, как стрелка компаса к северу. Она протирала витрину, хотя та и так сияла, и каждый раз, поднимая глаза, ловила себя на том, что считает его движения: вдох — переворот страницы, глоток, еще один переворот…

И вдруг он замер.

Лина как раз наклонилась, чтобы поправить стопку салфеток, и подняла глаза ровно в тот момент, когда Марк чуть задержал палец на развороте. На секунду все вокруг будто притихло, даже шум дождя стал глуше, а голоса гостей растворились в этом внезапном затишье.

Он чуть нахмурился — совсем немного, так, что, если не знать его привычек, можно было и не заметить. Потом осторожно коснулся чего-то между страниц, будто почувствовал что-то лишнее, чужеродное. И вытащил записку.

Тот самый клочок бумаги, который Лина так старательно обрезала, который она держала в пальцах, пока писала, который прожигал карман ее фартука. Теперь он лежал у него в руке, чуть помятый, с ее аккуратным почерком.

Лина застыла с тряпкой в руке, забыв, что вообще должна что-то протирать. Ей казалось, что все в кофейне сейчас смотрят только на нее, хотя никто даже не поднял головы. Сердце забилось где-то в горле, мешая дышать.

Марк медленно развернул записку. Его пальцы чуть дрогнули, когда он расправлял уголки, разглаживал бумажку, будто хотел сделать ее ровнее, будто от этого слова на ней могли стать понятнее или безопаснее. Он прочитал. Один раз. Потом еще раз, чуть медленнее, будто пытался услышать эти слова не глазами, а каким-то другим, внутренним слухом.

На его лице не было улыбки. Не было и раздражения. Только тихая сосредоточенность, как у человека, который нашел в старой книге письмо, адресованное не ему, но вдруг оказавшееся про него.

Лина хотела отвернуться, спрятаться за стойкой, притвориться, что она вообще ничего не видела. Но ноги будто налились свинцом. Она стояла и смотрела, как он держит эту бумажку, как его пальцы осторожно касаются краев, как он снова смотрит на слова, будто ищет в них подсказку, что делать дальше.

Потом Марк медленно сложил записку, но не убрал ее. Он положил ее рядом с чашкой, на край стола, так, чтобы она оставалась на виду. И на секунду поднял глаза — не на Лину, а куда-то чуть выше, будто смотрел сквозь нее, собираясь с мыслями.

В этот момент к стойке подбежала девушка с телефоном в руке:

— Можно мне латте, пожалуйста, я очень опаздываю!

Лина вздрогнула, возвращаясь в реальность. Она кивнула, механически потянулась за чашкой, начала взбивать молоко. Пар зашипел, возвращая ее в привычный ритм. Но краем глаза она все равно видела: Марк снова посмотрел на записку. Потом на дверь. Потом снова на записку. И наконец, очень тихо, почти незаметно, спрятал ее во внутренний карман пальто.

Этот жест ударил по Лине сильнее любых слов. Он не выбросил. Он не смял. Он убрал ее туда, где она будет в безопасности.

Когда Лина поставила латте перед торопящейся девушкой и обернулась, Марк снова сидел, склонившись над книгой. Только теперь книга лежала чуть иначе, а рядом с чашкой не было записки. И еще: он больше не прятал взгляд так старательно. Время от времени он поднимал глаза и на долю секунды задерживал их на Лине — не пристально, не вызывающе, а будто проверял: «Ты все еще здесь?»